Вкус твоей любви - Шу Саша - Страница 4

– Да, это всё, – отрезаю я. – А что ещё я должна говорить? – насмешливо спрашиваю я, отпивая кисловато-минеральное вино.

– Ну хотя бы поинтересоваться причиной, – невнятно бормочет Алексей, и я насмешливо перебиваю его:

– Позволь мне предположить: ты наверняка встретил другую женщину, так? И полюбил? Так сильно и страстно, как когда-то любил меня? Или никогда не любил? – тихо добавляю я, сама уже боясь в это поверить.

– Нет, дело не в другой женщине, – холодно отвечает мне мой муж. – Дело в тебе.

И его слова пылают на моей щеке огненной пощёчиной. Мне стоит огромного труда посмотреть ему в глаза, а он с издёвкой продолжает:

– Мы с тобой женаты всего три года, но ты уже превратилась в домашнюю… – я вижу, как он мучительно подбирает правильные слова, и всё-таки выдавливает из себя: – наседку.

И видимо, чтобы придать себе ещё больше сил для дальнейших обвинений, продолжает:

– Ты думаешь, я себе такой представлял семейную жизнь? Где та стильная дерзкая девчонка, которая просто свела меня с ума? Где наши ночи? Что с нами стало? – он отпивает вино, и я только отмечаю про себя, как безвозвратно остыло моё очередное бесподобное блюдо. С драгоценным пьемонтским трюфелем, за который я отдала целое состояние.

– Мы погрязли в рутине, – продолжает сокрушаться Лёша, как будто это самое страшное, что может постигнуть семейную пару. – Когда мы вообще в последний раз вместе с тобой куда-то ходили?!

– Так это ты постоянно занят с клиентами и на встречах, – резонно возражаю я, и смотрю, как медленно оплывают свечи, которые я специально зажгла к приходу мужа.

– Да, а ты постоянно торчишь на работе! – выпаливает он в ответ. – А когда не на работе, то постоянно готовишь свои булки и плюшки! – чуть ли не кричит он мне в лицо, как будто печь плюшки в его представлении – всё равно, что заниматься сексом с двумя бравыми матросиками.

– Так это и есть жизнь! – не выдерживаю я. – Разве ты сам не этого хотел?! Жизнь – это делать детей, растить детей, кормить их свежими булочками и кашей! – продолжаю я.

– Ты меня не понимаешь, – успокаивается мой Лёша. – Ты можешь печь плюшки столько, сколько захочешь. Ты можешь сама превратиться в свои двадцать пять лет в одну большую плюшку, – зло бросает он мне. – Я больше так не могу. И не хочу.

И хотя меня сейчас ударили по самому больному, я, собрав всю свою волю в кулак продолжаю:

– Если тесто прокисло, его выбрасывают. Нет смысла спасать тухлое блюдо. Я тебя не держу. Ты можешь идти, куда пожелаешь. Любовь всегда только первого сорта. И последнего, – я собираю со стола тарелки, и безжалостно выбрасываю остатки ризотто в помойное ведро.

– Только не передёргивай, – кривится Лёша. – Достали уже все эти твои словечки. Ты вообще, кроме еды о чём-то другом можешь думать? Все эти персики, дыньки, эклеры и бриоши, – продолжает он с издёвкой. – Ты со стороны себя слышала?! И да, я хотел сказать, что это ты должна уйти. Из моей квартиры, – медленно и с нажимом произносит он, – и посуда с грохотом валится из моих рук в раковину.

– Это и моя квартира, разве ты забыл? – иду я ва-банк. – В конце концов, это именно я погасила львиную часть ипотеки деньгами, вырученными от продажи своего наследства.

– Это так, – тихо отвечает Лёша, и я оборачиваюсь к нему, опираясь спиной о столешницу: я помню, как часто мы занимались сексом именно на этом столе, неспособные оторваться друг от друга хотя бы ненадолго.

– Но ипотеку я оформил на себя до свадьбы, – всё-таки он изучил вопрос! – И пока она полностью не выплачена, квартира принадлежит мне и банку.

– Я плачу большую часть взносов, – и во мне начинает закипать бешенство. – Пока ты будешь со мной разводиться, я заработаю и отдам все оставшиеся деньги!

– Вряд ли, – спокойно отвечает мой муж, отпивая вино. Оказывается, я много лет жила с обычным подлецом и мерзавцем! Мне даже становится от этого немного легче: теперь я не так сильно люблю его. Как будто это знание отломило кусочек от моего огромного чувства.

– Посмотрим! – наступаю я на него. В конце концов, на этой неделе будет моё повышение на работе, и я смогу попросить аванс в счёт будущей зарплаты. А я ещё сдуру думала, что именно его хотел отпраздновать сегодня вечером мой муж, когда предупреждал меня о романтическом вечере для нас двоих!

– Ладно, не будем ходить вокруг да около, – вдруг устало говорит Лёша. – Мы с Тамарой любим друг друга, – и обрывает меня, когда я уже готова разразиться гневной тирадой по этому поводу: – Она ждёт ребёнка.

Я молча сажусь на стул и смотрю в окно на крыши домов подо мной. Свечи капают тихими слезами прямо на стол, а я чувствую, как моё сердце обугливается, как картофельная кожура в догорающем костре…

Когда-то шеф Сантьяго Ривера из города Сан-Себастьян получил в наследство бар La Vina и изобрёл свой ставший знаменитым на весь мир десерт. Он хотел приготовить «запечённое молоко», и вот, что у него вышло. Вся его тайна в сыре и соли.

Для нежной кремовой души нам потребуется 500 грамм любого сливочного сыра, и если вам посчастливится найти козий, как мне в тот день, то лучше всего взять его. Или просто добавить щепотку соли. Или горьких слёз. Медленно взбить миксером сыр, добавляя туда по очереди 4 яйца, 160 грамм сахара, 250 грамм самых жирных сливок для взбивания и столовую ложку крахмала. Влить чайную ложку ванильной эссенции. Выстелить форму пекарской бумагой, вылить в неё тесто и нагреть духовку до максимально возможного значения: до 250-270 °С в режиме конвекции.

Выпекать 20 минут, пока он полностью не обуглится, как моё сердце, когда умирала моя любовь. Его сливочная сердцевина ещё совсем жидкая, но дайте ему время остыть в холодильнике несколько часов. Этот блюдо подают холодным. Как месть на десерт. И если вы снимете с него почерневшую тонкую корочку, то обнаружите внутри мягкое сливочное нутро: нежное и тающее во рту, как сон. Идеален с любым сладким вином. С хересом или портвейном.

Горячий глинтвейн с вишневыми листьями, чтобы согреть ледяную душу

В тот день я в последний раз спала в своей квартире. Лёша ушёл из дома, и дал мне сутки на сборы: я бы в любом случае не могла оставаться в ней вместе со своей уже бывшей подругой, своим уже бывшим Лёшей и их ребёнком. Той ночью я складывала вещи по сумкам и чемоданам: вот так легко и просто вся моя прежняя жизнь уместилась всего в три баула.

В три часа ночи я пришла на кухню, оглядывая всю свою утварь, которую я собирала по разным магазинчикам и лавкам много лет: вот моя чугунная тяжёлая сковородка, которая мне осталась от бабушки, и только на такой, по мнению французов, надо жарить настоящий омлет. Вот мой старинный латунный сотейник, который я нашла на блошином рынке, и только в нём у меня получается настоящий соус «Голландез». Вот моя ручная мельница для специй, которая и сейчас запечатала внутри себя, как в маленькой смелой башне, ароматы кардамона и мускатного ореха. И только сейчас после Лёшиного признания у меня наконец-то потекли слёзы: сладко-солёные, на вкус как анис, когда их сглатываешь. Я не могу оставить здесь все эти дорогие для меня вещи! И я, как полоумная, начала срывать с крючков и полок все свои ковши, крошечные кастрюльки и тёрочки, чтобы сложить их в картонную коробку.

Из отражения в ночном окне на меня смотрела растрёпанная ведьма с растёкшейся тушью под глазами и ярко-алой помадой на губах. И это отражение зло усмехнулось мне. И это отражение взяло пузатую стеклянную миску, которую я обожала, и со всей силы шарахнуло её об кафельный пол. Затем, секунду помедлив, это отражение схватило премиленький голландский чайник, и он полетел в стену, разлетевшись на миллиарды звёзд. И это отражение со всей силы хватило фарфоровым молочником о край деревянного стола, и он жалобно взорвался, оставив в руках только золотую витую ручку. Я с ужасом наблюдала, как моё обезумевшее отражение бесновалось в уютной красивой кухне, сея в ней хаос и разрушение.