Сандра (СИ) - Резко Ксения - Страница 23

— Я люблю его, — коротко и ясно ответила она, разом перечеркнув высокопарные фразы Эмиля, и стремительно побежала вниз, минуя кусты жимолости и дикого шиповника.

Он провожал унылым взглядом ее худенькую, по-детски тонкую, едва сформировавшуюся фигурку, которая вскоре отдалилась и сделалась не больше мизинца. «Она полагает, что любовь заключается в самопожертвовании. Что ж, пусть! Но я все равно сломлю ее — если не уговорами, то силой», — подумал молодой человек.

20

Очертя голову Сандра бежала к сторожке, что словно по ошибке затерялась среди нетронутой природы гор. Предчувствие угрозы гнало девушку вперед, обрывки мыслей складывались в прочное подозрение: перемена Эмиля, упорство, с которым он уговаривал ее уехать и, наконец, его испуг тогда, в кухне.

Опасность надвигалась. Сандра чувствовала ее приближение всеми фибрами своей души и теперь спешила к Лаэрту, чтобы защитить его. Эта ночь сильно сблизила их — они проговорили, кажется, до рассвета, поведывая друг другу истории из своей жизни, а к утру впервые уснули счастливыми, устав от пережитых чувств.

Там, в городе, среди роскошного убранства, Лаэрт — в строгом костюме, с выражением стальной непроницаемости на лице, показался Сандре гордецом, не желающим признавать свою слабость. Здесь же она увидела его истинную натуру, которой он почему-то так стыдился. Они оба — и Эмиль, и Лаэрт — оказались иными, и на деле Сандра узнала Мильгрея простым, наивным, где-то в глубине души совсем еще ребенком. С каким упоением он рассказывал ей о своем детстве, о том, как отец брал его с собой в экспедиции и как однажды чуть не обезумел, когда мальчик, заигравшись, заплутал в незнакомом лесу… Так необычно было слышать обыденные подробности из уст этого всегда задумчивого, печального человека. Но он не лицемерил — он никогда раньше не был таким, каким стал сейчас; это чванливое общество сделало из него оплот безразличия.

Сандре приятно было смотреть на это разгладившееся лицо, осветленное воспоминаниями. Истинная натура Лаэрта пробилась наконец сквозь оковы недоверия, и глаза его мечтательно раскрылись, а бороздка на лбу — символ безрадостных дум, — вдруг исчезла…

Когда течение разговора вдруг коснулось матери Лаэрта, Мильгрей с каким-то страхом поспешил уклониться от этой темы, словно она нестерпимо обжигала его, но Сандра, не удержавшись, все же спросила его о Беатрис и тут же раскаялась, что сделала это. Лаэрт с горечью, сквозь боль обманутого сердца поведал ей о том, что терзало его на протяжении всей жизни, и Сандра со всей возможной отчетливостью почувствовала, до чего же не хватило ему в свое время той материнской ласки. Мать не растила его — ее заменили почтительные слуги, всегда готовые услужить с выражением рабского поклонения на лицах. Но они не видели в Лаэрте маленького мальчика — доверчивого, доброго, любознательного. Они видели в нем лишь сына господина Мильгрея, а значит — своего хозяина, который уже имел над ними власть. И он остался в одиночестве, среди бездушных мраморных стен и роскоши, которой баловали его. Он ждал — безропотно, простодушно, — ждал, что однажды придет мама и прижмет его к своей груди… Но шли годы, а она все не приходила. Она просто забыла о существовании сына. Беатрис гораздо интересней было разъезжать по отелям в сопровождении состоятельных любовников. К чему женщине ее поведения занудный, сопливый ребенок?

Прошло много лет. Лаэрт вступил во взрослую жизнь со шрамом на сердце. Любовь, которой не хватило ему, он стремился подарить другим — тем, кто также в ней нуждался; старался оградить невинных детей от того разочарования, которое однажды испытал сам. Он не бросал взятых им попечение на девочек в руки строгих нянек, уделяя им как можно больше внимания даже тогда, когда ему это не было интересно. Лаэрт не хотел, чтобы их детство, омраченное тяжестью утраты, было окончательно загублено отчужденностью, присущей многим богатым семьям.

Привыкнув к одиночеству, он избегал шумных сборищ, а в женщинах неустанно искал тепло материнского сердца, но, так и не нашедши, отвергал и их. След разочарований тянулся за ним по пятам; нигде Лаэрт не мог найти того, что бы его заинтересовало. Увлечения людей его круга казались юноше бесполезными, а красивые дамы, взиравшие на него с оттенком дешевого кокетства, были ему противны. Словно лист, по ошибке сорванный с ветки в начале лета, он слонялся по злачным местам, посещал светские рауты, но нигде не находил того, что так его манило. Лаэрт и сам не знал, чего: любви ли, доброго слова… И однажды ему показалось, что он встретил ее — ту самую женщину с ласковым взглядом и теплыми, нежными руками, какие, должно быть, имеет любящая, заботливая мать… Этой женщиной оказалась Жанни Лагерцин.

Молодой человек был ослеплен, он позабыл все на свете. Ему казалось, что солнечный свет проникает в его затхлый мир с приходом этой особы — быть может, не самой молодой и не самой красивой. Он не замечал того, что она вдвое его старше, что ведет не совсем приличную жизнь. Лишь ее ласковый взгляд, ее чувственные, горячие ладони, которые он был готов целовать до изнеможения; ее сладострастные уста, украшенные родинкой кофейного цвета над верхней губой, — лишь это стало смыслом всей его жизни.

Детские мечты перевоплотились в испепеляющее наваждение. Возлюбленной Лаэрта могла стать только та, чей облик соответствовал бы его представлению об идеальной матери. Он выдумал его в детстве и, встретив похожую женщину теперь, потерял голову от смеси страсти с благоговением, что всколыхнулись в нем.

Остатки благоразумия заставляли юношу скрывать связь с проституткой от своих подопечных, от слуг, от соседей и знакомых, но так или иначе, а тайное все же всплывало наружу, возбуждая злословие. Единственным человеком, которому Лаэрт мог открыть свою страсть к Жанни, был его шофер Эмиль. Молодой слуга всегда понимающе кивал головой в ответ на просьбу своего смущенного господина отвезти его к публичному дому, а потом и вовсе не требовал никаких объяснений. На город опускались сумерки, а Лаэрт Мильгрей, едва скрывая волнительную спешку, укладывал в постели Милю и Ники, братски целовал их в лоб с пожеланием спокойной ночи, а сам словно вор, сгорая от нетерпения и страсти, незамеченным покидал дом под покровом темноты, садился в автомобиль, где его уже ожидал покорный, все понимающий водитель, и ехал на окраину Сальдаггара, в местный бордель. Обыкновенно Жанни стояла у входа; Лаэрт распахивал перед ней дверцу автомобиля, чтобы увезти на специально снятую для их встреч квартиру, где и начиналась иллюзия счастья…

Эмиля не нужно было просить, чтобы он держал ночную жизнь своего хозяина в секрете. Шофер, казалось, ни капельки не осуждал Мильгрея, за что получал щедрое вознаграждение. Общая тайна сблизила хозяина и слугу. Лаэрт полностью доверился порядочности Эмиля, и тому часто приходилось выслушивать восторженные, полубезумные речи об «удивительных» качествах гулящей девки из его уст. Мильгрей закрывал глаза на ее профессию, на ее прошлое и настоящее и ничего не требовал, кроме этих коротких, упоительных встреч.

Лаэрт с нетерпением дожидался ночи, чтобы снова окунуться в пучину сказочного забытья. Днем он, обыкновенно, не был ничем занят — лишь слонялся из комнаты в комнату, напряженно стиснув губы. Мильгрей все пил, пил и никак не мог насытиться благодатной влагой из того источника, каким была для него Жанни Лагерцин. Каждый раз он отправлялся на встречу с ней как на последнюю, и каждый раз ему было все мало. Если по каким-то причинам Лаэрт не мог вырваться из плена своих обязательств, то весь день и всю последующую ночь его било лихорадочным огнем. Жанни была для него не просто женщиной, с которой он коротал ночи; она стала его золотым тельцом, которому он бездумно поклонялся. Когда развратница брала с него плату, он слепо отдавал ей все деньги, имеющиеся при себе, отнюдь не считая это платой. Просто он не видел в Жанни развратницы — для него эта женщина была непорочна, потому что он ее любил…

А для Жанни Лаэрт представлялся очередным постоянным клиентом. Не более того. Сынок богатого папочки, этакий наследник капиталов, коему не на что больше тратить свои деньги. Опытная в любовных связях женщина замечала, что «мальчик» с каждым разом питает к ней все больший интерес, но даже не представляла, насколько. Жанни встречалась с тем, кто больше ей за это платил — таково было ее правило. И однажды, приехав к месту встречи, Лаэрт не обнаружил там своей возлюбленной: Жанни не ждала его как прежде. Испуганный и возбужденный, он бросился в двери заведения — напрасно Эмиль, понявший все, дружески его останавливал, предупреждая о позоре. Мильгрей словно помешался. Как в горячке он ворвался в бордель, где начал выкрикивать имя своей возлюбленной…