Если бы не ты (СИ) - Верцун Дарья - Страница 20

Марк позаботился обо всём, оградив меня от суматохи, которую потянули за собой похороны. Заказал венки, панихиду, выбрал приличное кафе для поминок. Сделал всё, чтобы сберечь моё эмоциональное состояние в приблизительном порядке. Сами похороны прошли, как в тумане. Помню, как батюшка отпевал рабу божию Татьяну, помню, как гроб опускали в тёмную яму рядом с могилой отца. Помню, что людей было немало. Пришли все те, кто знал маму, уважал. Она была почитаемым человеком на работе, у неё были друзья, двоюродные братья и сёстры. У нас правда не сложилось с ними особенно родственных отношений, но мы знали друг друга и при встрече не проходили мимо. Здоровались, справлялись о жизни. Людей было действительно много. Но ближе всех к нам с братом стояли Влад и его родители. Тётя Ира с мамой тоже дружили много лет. Обменивались рецептами, возили нас с мальчишками в кино и зоопарк по выходным. Всё это в прошлом. Вся моя нормальная жизнь, где есть жизнерадостная я, здоровая мать, брат и лучший друг, осталась далеко позади, и теперь мне стоило учиться жить по-новому.

Ещё рядом с Марком была Тина. В другой ситуации, я бы с удовольствием с ней познакомилась и перекинулась несколькими фразами, желая поближе узнать любимую девушку брата. Но, увы, в этот день ситуация была неподходящая, и мне было не до неё.

На поминках в кафе собрались только самые близкие. По очереди говорили о том, каким хорошим человеком была наша мама. Безотказной, всегда готовой прийти на помощь, умной, хозяйственной. О том, что она воспитала двух замечательных детей — упомянул отец Влада. Сам бывший друг сидел за столом молча, лишь искоса поглядывая в мою сторону. Когда дядя Вова закончил свою речь, все не чокаясь выпили. Покрутив в руке рюмку с горькой жидкостью, я поставила её на стол нетронутой. Так же, как и еду в тарелке.

Марк наклонился ко мне:

— Поешь хоть что-нибудь, иначе ты упадёшь в голодный обморок.

Я покачала головой:

— Я не голодна, и чувствую себя нормально. Мне просто кусок в горло сейчас не полезет. В голове столько мыслей, что аппетит пропадает напрочь. Я отойду ненадолго.

Под пронзительным взглядом Влада мне было некомфортно, и я сбегала из его поля зрения, как последняя трусиха. Он прожигал дыру во мне. Я тут же непроизвольно возвращалась в тот день, когда я очнулась в больнице и впервые заметила перемену в его взгляде. Когда он стал смотреть на меня с омерзением и неприкрытой неприязнью.

Скрывшись в уборной и умывшись холодной водой, я медленно выдохнула и посмотрела на себя в зеркало. В отражении я увидела замученную, глубоко несчастную особу с впавшими щеками и тёмными кругами вокруг глаз, и фыркнула: как на меня ещё можно было смотреть, если не с отвращением? Разве что с жалостью. Господи, как же я ненавидела это чувство! Терпеть не могла, когда меня пытался пожалеть кто-либо, но сама себя… жалела. И призирала себя за это. Хотя Света постоянно пыталась протолкнуть мне в голову мысль о том, что жалеть себя можно и нужно. Только она утверждала, что жалеть себя нужно правильно, не впадая в «роль внутренней жертвы», но и в то же время, не блокируя и не обесценивая свои эмоции. Это значит, что я должна была понимать, что то, что мне было больно и обидно после всего произошедшего в прошлом — это нормально, но я не должна была позволять гнетущим чувствам затягивать себя в трясину.

Сейчас же мне очень хотелось впасть в эту «роль внутренней жертвы». Здесь, в родном городе, всё напоминало о том, что у меня было, и чего я лишилась за один вечер. Из-за собственной глупости и неосмотрительности. И из-за человеческой жестокости.

«Совсем скоро я смогу уехать домой, — эта мысль подействовала на меня, как волшебная пилюля, облегчившая страдания тяжелобольного человека. — Я снова войду в свою новую жизнь, оставив все разочарования прошлого здесь». Да, я действительно полагала, что через несколько дней или максимум через неделю вернусь в город, в котором прожила почти три года. Там мне было хорошо. Никто не смотрел на меня, как на обезьянку в зоопарке, не тыкал пальцами: «Смотри, вон ту девчонку изнасиловали несколько лет назад. Она с нашего района, представляешь?» Иногда, если подобная ситуация происходила, у меня возникало такое чувство, что случившееся три года назад делало меня какой-то не такой. Недостойной человеческого отношения, недостойной светлого будущего. Недостойной любви. Но для жителей моего «нового дома» я была просто Евой: тихой, приличной девушкой, живущей у престарелой тётки отца и работающей на полставки в маникюрном салоне. Все эти люди, не знающие моего прошлого, и давали мне возможность почувствовать себя нормальной.

Вытерев бумажным полотенцем кристальные капельки холодной воды с лица, я вышла из туалета.

— Ты что так долго? — Марк уже поджидал меня под дверью.

— Я не собиралась самоубиваться, если ты об этом переживаешь, — съехидничала я. — Но не заставляй меня рассказывать, что люди делают в той комнате. Ты ведь уже большой мальчик.

Брат внимательно пробежался по мне взглядом. Я знала, что глаза мои были подпухшими от постоянно наворачивающихся слёз.

— Плохо себя чувствуешь?

— Я подавлена и устала.

Положив свою большую руку мне на плечо, брат приобнял меня и горестно вздохнул:

— Да, малая. День сегодня был… тяжёлый. Но жизнь складывается из чёрных и белых полос. Тебе ли этого не знать.

— Что-то моя белая полоса никак не наступит.

— Я думал, что последние года полтора в твоей жизни всё стабильно.

— Да, стабильно серо…

Теперь у меня была работа, определённый круг общения, в большинстве состоящий из женщин. К мужчинам у меня доверия не было. Но у меня не было ощущения счастья. Не было мечты. Не было чёткого осознания, что в моей жизни всё наладилось. Я плыла по течению и покорно принимала свою участь, считая, что у таких людей, как я, — с тяжёлой душевной травмой, — не может быть полноценной жизни, наполненной счастливыми эмоциями, светом и желанием жить на полную.

— Ты ведь всегда говорила, что у тебя всё хорошо.

Этот коридорчик, в котором мы с братом находились, был чем-то вроде курилки. Под узким окном стоял небольшой диванчик, больше похожий на обтянутую кожей скамейку. Марк подтолкнул меня к нему и сел рядом.

— Конечно, Марк, по сравнению с тем, как было три года назад, сейчас у меня всё хорошо. Ну, по крайней мере, было, пока была жива мама. Но ты же понимаешь, что, как прежде, уже никогда не будет. Я никогда больше не буду той, кем была до… той ночи.

— Знаешь, когда мы с мамой разговаривали в последний раз, она сказала, что тебе, чтобы обрести душевный покой и научиться видеть счастье в мелочах, нужно переехать обратно. Что пережить боль ты сможешь, только приняв её и позволив себе через неё переступить. И я с ней в этом согласен. Есть в её словах здравый смысл. Последние три года ты прячешь голову в песок, как тот зашуганный страус, не замечая, что есть в мире люди, которые тебя любят, волнуются за тебя. Которым случившееся с тобой тоже принесло боль. Открой глаза, Ева, оглянись, и ты увидишь, что не так ты одинока и несчастна, как тебе кажется.

Поговорив по душам, возможно впервые за долгое время, мы вернулись за стол. Марк, всё-таки, уговорил меня съесть небольшой кусок мяса и поклевать салат. Слова брата звучали в моей голове беспрестанно. Возможно, я действительно настолько зациклилась на себе, что не замечала страданий близких людей. Я не замечала, как сдала мама после той ночи, не замечала, как Марк стал взрослее и мудрее своих тогдашних двадцати лет, как стал опекать меня и взял меня под свой контроль. Ведь все эти годы именно он поддерживал меня. Марк оббивал пороги органов, требуя, чтобы мерзавцу, изнасиловавшему меня, дали максимальный срок. Он нашёл мне хорошего адвоката, который на встречах со следователем и в суде говорил от моего имени, апеллируя теми фактами, которые я готова была предоставить… Долгое время после моего переезда Марк обеспечивал меня материально, он же оплатил моё обучение на курсах по маникюру. Он всегда был готов меня выслушать, но я редко откровенничала, боясь обнажить свои раны, тем самым усилив боль.