Черный Гиппократ - Петров Алексей Николаевич - Страница 26

Владимир покосился глазами на историю болезни, что лежала у Иванова на коленях.

Доктор Иванов перехватил его взгляд и предупредительно повернул к Нестерову бланк:

— Вот тут черным по белому написано… — Иванов устало взглянул. — Словом — готовьтесь… Готовьтесь пока что морально. Я понимаю, на это не так просто решиться…

— На что? — у Владимира звенело в ушах.

— Правую почку надо удалять — как это ни прискорбно, — с очень сосредоточенным хмурым видом Иванов полистал историю болезни. — Поверьте моему опыту, Владимир Михайлович, с этим не стоит шутить…

Нестеров был подавлен, а точнее раздавлен этим «приговором». Дурные вести обрушились на него так неожиданно. Ведь он, почувствовав облегчение, уже настроился на выписку. И вдруг — почка!.. От этого только круги перед глазами — можно было с ума сойти.

Доктор Блох, до этого лишь прислушивающийся к разговору без видимого интереса (не его же палата), вдруг сказал:

— Напрасно вы так пугаетесь. Удалить почку в нашем стационаре, с нашей аппаратурой — пара пустяков. А жить можно отлично и с одной почкой. Хоть до ста лет…

Тут красавица Фаина вставила:

— Ничего не поделаешь, Володя!.. Если пришла беда и от нее не убежать, — остается принять ее достойно… А у нас хорошие врачи. Они помогут…

Иванов закрыл историю болезни.

— Итак, готовимся к операции, — заключил он. — Подготовка займет дня три-четыре. Мы это все обдумаем. Ну и морально, конечно, свыкнитесь… Кстати, сегодня и завтра можете поесть — только немного. Ну я еще оставлю распоряжения на этот счет… — он поднялся и опять очень дружески, тепло посмотрел в глаза Владимиру. — Договорились?

Нестеров был обескуражен. Ему нечего было сказать. Он кивнул не очень уверенно: готовиться так готовиться…

Доктор Иванов и свита, переговариваясь о делах удалились.

Владимир лежал, крепко сжав зубы и уставившись в потолок. Мир для него из серого окрасился в черный цвет. Владимиру казалось, что перед ним вдруг закрылись непробиваемые стальные двери и отсекли все перспективы; движение его по извилистому тернистому пути, именуемому жизнью, как бы прекратилось.

Виталий Сергеевич сказал:

— Что тут поделаешь, Володя! Однажды каждому предстоит перейти через это. Однажды ты обнаруживаешь, что ты ничем не отличаешься от других людей. До тридцати пяти или до сорока — как кому повезет — люди используют свой организм, а после этого срока начинают ухаживать за ним…

Нестеров не ответил.

К нему опять вдруг пришли сомнения. «Приговор» Иванова, мягко говоря, представился ему шитым белыми нитками. Как врачу Нестерову это было понятно: симптоматика, динамика, предыстория, УЗИ, данные анализов, результаты ренографии, наконец, которые он видел собственными глазами это убеждало Нестерова в том, что Иванов ошибается… И вот еще, что было странно: бланк из кабинета радиоизотопной ренографии в истории болезни как будто заменили. Странно верно: ход красных и синей кривых линий вчера был совершенно иной. Может, ошибка? Может, по рассеянности в историю болезни вклеили чужой бланк?.. Нет, это маловероятно. Во главе листа на всех бланках стоит фамилия…

Нестеров терялся в догадках. Он лежал на койке навзничь, закинув руки за голову и невидящим взором смотрел в потолок.

Виталий Сергеевич все говорил что-то со своего места. Но Нестеров даже не слышал — что.

Глава пятнадцатая

Иванов и Блох после обхода вошли в ординаторскую. Молоденький доктор Пашкевич — недавно после института — торопливо надевал свой халат и по причине этой торопливости никак не мог попасть рукой в рукав.

Иванов строго взглянул на Пашкевича:

— Почему вас не было на обходе, доктор?

— Извините, Сан Саныч, опоздал…

— Проспали?

— Не то чтобы очень сильно…

Иванов покачал головой:

— Так не надо, доктор, понимаете? Вы слишком мало времени уделяете работе и слишком много — личным проблемам. Если так пойдет и дальше, я перестану вам доплачивать… из фондов… отделения…

— Этого больше не повторится, — обещал Пашкевич и тихо удалился из ординаторской.

Доктор Блох сел за свой стол и достал из ящика пузырек с эфедрином. Закапал себе в нос, откинулся на спинку стула, шумно втянул в себя воздух.

Иванов взглянул на склянку:

— Эфедрин?

— Да, это взбадривает. Стимулятор своего рода… У меня был знакомый ухо-горло-нос — от него я и подцепил эту привычку…

— Я думал — ты простыл, — Иванов тоже закапал себе в нос эфедрин, постоял несколько секунд, запрокинув голову.

Блох убрал пузырек и пипетку в стол:

— Может, заберем у него обе почки?

— У Нестерова?

— Да. Заодно и сердце…

Иванов удивленно посмотрел на коллегу:

— Чем тебе не полюбился этот Нестеров?

Блох пожал плечами, глянул куда-то в угол:

— Не полюбился — это точно!.. Глаза у него какие-то…

Иванов опустился на диван, прислушался к своим ощущениям:

— Смотри-ка, помогает.

— Что помогает?

— Твой эфедрин. После двух дежурств, сам знаешь… Буду брать на вооружение.

— Ты слишком много работаешь, Саша, — заметил Блох. — Зачем гореть, когда уже есть деньги?

Иванов пропустил его замечание мимо ушей:

— Так чем же тебе глаза его не понравились?

— Умные глаза у него и подозрительные, — Давид Блох помолчал минуту, будто припоминая лицо Нестерова. — Я думаю, он подозревает что-то. Он не прост. И только значительным лицом и мудреным термином его не убедить. С ним у нас могут быть проблемы.

— Что же ты все-таки предлагаешь, не пойму? Только серьезно.

— Надо устроить летальный исход.

— Нет, — покачал головой Иванов. — Слишком много смертей за короткий период. Не забывай, что есть еще завистники, скрытые и явные недоброжелатели… Не говоря уже об отчетности… Потом надо сначала замазать Марину Сенькову.

— Красивая была девица, — припомнил Блох. — Где она сейчас? Уже «пошла» вниз?

— Да. Она уже у Самойлова, в холодильнике.

Блох неприятно удивился:

— Зачем он держит ее в холодильнике? Отделался бы поскорей. Такая улика!..

— Меня тоже беспокоит это, — согласился Иванов. — Самойлов говорит, что много работы, никак руки не дойдут. А другим поручить ее, естественно, не может… Но я думаю: может, Антоша наш качает права? Может, хочет повысить ставку гонорара?

Блох кивнул:

— Самойлов совсем от рук отбился. Надо бы поставить в пример Башкирова. Вот наш парень!.. И поторопить!..

Иванов нахмурился:

— Как ты поторопишь его? Он же понимает, что становится хозяином положения на то время, пока донор в холодильнике… Вот и старается это время растянуть. Он сейчас может вить из нас веревки. А мы и не пикнем. Мы сейчас у него в кулаке…

Блох попытался спустить пар:

— Ну не все так плохо. Может, у Антоши, действительно, работы много? А может, он на Марину Сенькову полюбоваться еще хочет. Девица-то видная, — Блох усмехнулся. — Кроме того, не следует забывать, что Самойлов тоже от нас зависит: в материальном смысле… Да и в криминальном тоже! Сколько уже жмуриков через него пропустили. Думаешь, нельзя доказать, что и у него рыльце в пушку? Он это все отлично понимает, — что мы одной веревочкой повязаны, — и поверь, сильно рыпаться не будет. Покапризничает, лишнюю сотню попросит… Но на разрыв никогда не пойдет. Он у нас тоже в кулаке…

Иванов вернулся к проблеме Нестерова:

— Одну почку возьмем. Не будем сильно наказывать парня.

— Напрасно, — глаза доктора Блоха стали беспокойными. — Не нравится он мне. На уровне интуиции что-то… А внешне… — Блох сделал неопределенный жест рукой. — Очень задумчивые глаза. И вид решительный. Как бы нам на этом Нестерове не проколоться!..

— Не проколемся, — уверенно сказал Иванов. — У нас уже были здесь доноры с задумчивыми глазами… и с прекрасными, кстати, почками…

Но Блох пел все свою песню:

— И вид интеллигентный, — Блох смотрел в себя, все сверялся со своей встревоженной интуицией. — А кто он по профессии?