Сборник "Пендергаст". Компиляция. Книги 1-18" (СИ) - Престон Дуглас - Страница 913

— В последние годы жизни у Торгенссона были значительные денежные затруднения. Его преследовали кредиторы: банки, местные торговцы, даже городская налоговая служба. В конце концов его выселили из поместья. Он поселился в каком-то домишке у реки.

— Откуда вы все это узнали? — спросил д’Агоста.

Вместо ответа Трапп поднялся и вышел из комнаты. Послышался звук растворяемой двери, потом Трапп, видимо, выдвинул ящик стола. Минуту спустя он вернулся и вручил Пендергасту папку.

— Это документы кредиторов. Посмотрите верхнее письмо.

Пендергаст взял из папки пожелтевший лист с неровно оторванным краем — письмо на бланке агентства Пинкертона.

«Она у него, это точно. Но мы не смогли ее найти. Мы обыскали его халупу сверху донизу — пусто, так же как и в доме под Порт-Алленом. Там нет ничего ценного, и уж точно нет картины Одюбона».

Пендергаст убрал бумагу, просмотрел другие документы и закрыл папку.

— Вы, конечно же, похитили документ, чтобы помешать конкурентам.

— Какой смысл помогать соперникам? — Трапп забрал папку и положил на диван. — Все равно это уже не актуально.

— А почему?

— Несколько месяцев спустя после его переезда в дом ударила молния и сожгла его дотла — вместе с Торгенссоном. Если он спрятал «Черную рамку» где-то еще, это место уже не найти. А если она была в доме — сгорела вместе с ним. — Трапп пожал плечами. — К сожалению, мистер Пендергаст, «Черной рамки» больше нет. Уж я-то знаю — я потратил на нее двадцать лет жизни.

— Не верю ни единому слову, — высказался д’Агоста, когда детективы спускались на лифте. — Он просто хочет уверить нас, что у него не было мотива убивать, вот и доказывает, что Хелен не собиралась завладеть картиной. Прикрывает задницу, боится, как бы его не заподозрили в убийстве, — вот и все.

Пендергаст не отвечал.

— Парень явно себе на уме, мог бы придумать историю поумней. Они оба охотились за картиной, и Хелен его опережала. А Траппу не хотелось уступать свое законное наследство. Ясно как день. И потом эти его делишки — меха, слоновая кость… Определенно у него есть связи в Африке, и он мог ими воспользоваться, чтобы организовать убийство.

Двери лифта отворились, и приятели через вестибюль вышли в пахнущую морем ночь. Вздыхали волны; тысячи светящихся окон превратили темный пляж в играющую разноцветными огнями полосу. Из ближайшего ресторана доносилась мексиканская музыка.

— А как вы узнали про это барахло? — спросил д’Агоста, когда они зашагали по дороге.

Пендергаст как будто очнулся.

— Простите?

— Ну — вещи в гардеробе? Меха?

— По запаху.

— По запаху?

— Любой, кто имел такие вещи, скажет вам, что у меха больших кошек есть слабый запах — не то чтобы неприятный, скорее напоминает мускус, и его ни с чем не спутаешь. Мне это хорошо известно: в детстве мы с братом часто прятались в гардеробе, где у матери хранились меха. Известно, что Трапп занимается контрабандой слоновой кости и носорожьего рога — отсюда и до мехов недалеко.

— Понятно.

— Послушайте, Винсент, тут в двух кварталах ресторан «Карамино». Я слышал, там подают лучшие на побережье залива клешни каменного краба. Особенно хороши они с холодной водкой. А мне как раз очень нужно выпить.

29

Нью-Йорк

Капитан Хейворд вошла в помещение для допросов в цокольном этаже полицейского управления, и двое вызванных по делу свидетелей вскочили. Вскочил и сержант из отдела убийств. Хейворд нахмурилась.

— Так, все сели и расслабились. Я вам не президент. — Она понимала, как действуют на людей золотые капитанские лычки, особенно на моряков, но это было уж слишком; Хейворд даже становилось не по себе. — Извините, что пришлось потревожить вас в воскресенье. Сержант, пригласите свидетелей по очереди, в любом порядке.

Капитан прошла в кабинет из тех, что получше: в таких беседуют с доброжелательно настроенными свидетелями, а не разбираются с упрямыми подозреваемыми. Тут стояли кофейный столик, письменный стол и пара стульев. Инженер звуко- и видеозаписи был на месте и кивнул ей, показывая большой палец.

— Спасибо, что все так быстро организовали — сказала Хейворд.

На Новый год она дала себе зарок обуздать свой нрав с теми, кто ниже ее по служебной лестнице, а с теми, кто выше — не церемониться. «С подчиненными — помягче, с начальством — построже» — вот отныне ее девиз.

Хейворд выглянула из кабинета.

— Пригласите, пожалуйста, первого.

Сержант ввел первого свидетеля. Тот все еще был в форме. Хейворд усадила его.

— Я знаю, что вас уже опрашивали, но, надеюсь, вы не против поговорить еще раз. Постараюсь побыстрее. Кофе, чаю?

— Нет, спасибо, капитан, — ответил моряк.

— Вы — начальник службы безопасности судна?

— Да.

Начальник службы безопасности, добродушный пожилой джентльмен с шапкой седых волос, говорил с приятным британским акцентом. Он выглядел как отставной полицейский инспектор из какого-нибудь английского городка. «А скорее всего, — подумала Хейворд, — он и есть отставной инспектор».

— Итак, что произошло? — Лора предпочитала начинать с самых общих вопросов.

— Все началось вскоре после отплытия. Мне доложили, что одна из пассажирок, Констанс Грин, странно себя ведет.

— Как понять — странно?

— Она взяла на борт своего ребенка, трехмесячного младенца. Это уже необычно — я и не припомню, чтобы пассажиры брали в плавание таких малышей. Тем более — одна мать, без отца. И как только она оказалась на борту, какая-то общительная пассажирка захотела взглянуть на младенца и, наверное, наклонилась к нему слишком близко, а мисс Грин ей пригрозила.

— И как вы поступили?

— Я побеседовал с мисс Грин в ее каюте и пришел к выводу, что она лишь чересчур осторожная мать. Такое иногда случается, и никакой реальной угрозы не было. Женщина, которая пожаловалась, по-видимому, просто назойливая старая дама.

— И как она вам показалась? Мисс Грин, в смысле.

— Спокойная, собранная, держалась весьма официально.

— А ребенок?

— Находился там же, в ее каюте, — наша хозяйственная служба предоставила им кроватку. При мне он спал.

— А потом?

— Мисс Грин не выходила из каюты три или четыре дня. Оставшуюся часть пути ее видели часто. Ни о каких других происшествиях я не знаю, но на иммиграционном контроле она не смогла показать ребенка. Младенец, понимаете ли, был вписан в ее паспорт — обычная процедура, если ребенок родился за границей.

— Она показалась вам нормальной?

— Абсолютно нормальной, во всяком случае, во время единственного нашего с ней разговора. И необычно сдержанная для такой молодой девушки.

Следующим свидетелем был казначей, который подтвердил показания начальника службы безопасности: пассажирка взошла на борт с ребенком, никого к нему не подпускала и несколько дней просидела в каюте. Затем, в середине плавания, стала обедать в ресторане и прогуливаться по кораблю без ребенка. Все думали, что у нее либо есть няня, либо она воспользовалась помощью корабельного бюро услуг. Держалась она особняком, ни с кем не разговаривала, любые попытки общения пресекала.

— Я думал, — сказал казначей, — она из тех богатых чудаков, у которых полно денег, и они ведут себя, каким вздумается, и никто им слова не скажет. И еще… — Он замялся.

— Говорите.

— К концу плавания мне показалось, что она не совсем нормальная.

У двери в камеру Хейворд помедлила. Констанс Грин она никогда не видела, но много слышала о ней от Винни. Он всегда говорил о ней как о человеке старше себя, но, когда дверь открылась, Лора, к своему удивлению, увидела молодую девушку не старше двадцати двух или двадцати трех лет с элегантной, хоть и старомодной, короткой стрижкой. Констанс, выпрямившись, сидела на откидной койке в том же платье, в котором была на корабле.

— Можно войти?

Констанс Грин посмотрела на Хейворд. Капитан гордилась умением читать по глазам, но эти глаза были непроницаемы.