Сборник "Пендергаст". Компиляция. Книги 1-18" (СИ) - Престон Дуглас - Страница 921

— Так это она, «Черная рамка»?

— Рамка-то на ней черная, точно. Но холст заплесневел и такой грязный, что ничего не разберешь. Пендергаст взял какие-то щеточки, тряпочки, кучу всяких растворителей и стал ее очищать. Меня к ней даже не подпустил. Минут через пятнадцать очистил маленький кусочек, и тогда…

— Что?

— Вдруг совсем уперся — я и понять ничего не успел, как он меня выпроводил из комнаты и дверь запер.

— То есть как?

— А вот так. И стоял я в холле. Картины так и не видел.

— Я давно говорю — у него не все дома.

— В какой-то степени — да, не спорю. В общем, часа в три ночи я послал все к черту и вырубился. Проснулся только утром. Он все еще там, трудится.

Хейворд постепенно закипала.

— Пендергаст есть Пендергаст. Тоже мне приятель выискался.

Д’Агоста вздохнул:

— Я все время себе напоминаю, что мы расследуем убийство его жены и для него это большой шок. Все-таки он мой друг, пусть и ведет себя странно. — Лейтенант помолчал и спросил: — А как там Констанс?

— Она под арестом, в больнице Бельвю. Я с ней разговаривала. Она утверждает, что бросила ребенка за борт.

— Причину объясняет?

— Да. Якобы младенец — воплощение зла, как и его отец.

— Господи, она и раньше мне казалась ненормальной, но чтобы до такой степени…

— А как Пендергаст воспринял новость?

— Его не поймешь. Внешне держится спокойно, словно его это не касается.

Хейворд хотелось надавить на Винсента, заставить вернуться домой, но она решила не усложнять ему жизнь.

— И еще одна новость, — сказал д’Агоста.

— Какая?

— Помнишь того типа, Блэклеттера? Бывшего босса Хелен Пендергаст в «ВНК»?

— А что с ним?

— Убит у себя дома позапрошлой ночью. Два дробовых патрона двенадцатого калибра; стреляли с близкого расстояния, вышибли ему все кишки.

— Боже мой!

— Это еще не все. Трапп, тот скользкий тип из Сарасоты. Помнишь, он тоже интересовался «Черной рамкой»? Я думал, это он у нас на хвосте, но только что услышал в новостях: его тоже застрелили, как раз вчера, примерно в то время, когда мы добывали картину. И представь — опять два дробовых патрона двенадцатого калибра.

— Есть какие-нибудь догадки?

— Когда я услышал, что Блэклеттера застрелили, думал, за этим стоит Трапп. Но теперь и он мертв.

— Скажи спасибо Пендергасту. Где он, там и все беды.

— Подожди-ка… — д’Агоста пропал секунд на двадцать. — Только что ко мне постучался Пендергаст. Говорит, очистил картину, хочет узнать мое мнение. Лора, я тебя люблю. Вечером позвоню.

И отключился.

40

Плантация Пенумбра

Лейтенант открыл дверь; в устланном роскошными коврами коридоре стоял, заложив руки за спину, Пендергаст. Он до сих пор был в клетчатой рубашке и джинсах, в которых совершал набег на пончиковую.

— Прошу прощения, Винсент, — сказал он. — Мой поступок, должно быть, показался вам верхом грубости и неуважения.

Д’Агоста не ответил.

— Возможно, вы поймете, в чем дело, если взглянете на картину. Не возражаете? — Он сделал приглашающий жест в сторону лестницы.

Д’Агоста двинулся вслед за ним через холл.

— Трапп убит, — сообщил он. — Из такого же оружия, что и Блэклеттер.

— Застрелили? — Пендергаст на миг остановился и тут же пошел дальше, только чуть медленнее.

Из открытых дверей библиотеки лился желтый свет. Картина, прикрытая плотным бархатным покрывалом, стояла в середине комнаты на мольберте.

— Встаньте перед картиной, — попросил Пендергаст. — Мне нужна ваша непредвзятая реакция.

Д’Агоста встал.

Пендергаст подошел сбоку к мольберту и сдернул покрывало.

Д’Агоста в изумлении вытаращил глаза. На картине оказался вовсе не каролинский попугай, и вообще не птица и не животное. На ней была средних лет женщина — обнаженная, худая, она лежала на больничной койке. От крошечного окошка в стене над койкой легла косая полоса света. Женщина скрестила ноги, руки лежали на груди, словно у покойницы. Под пергаментного цвета кожей проступали ребра. Женщина явно была больна, и, возможно, больна душевно. И все же исходил от нее какой-то непостижимый призыв… На маленьком столике стоял графин с водой, а у кровати лежала одежда. Черные волосы рассыпались по наволочке из грубого льна. Крашеные стены, дряблое тело, скомканные простыни, даже пылинки в воздухе — все прорисовано тщательно, выписано уверенной кистью с безжалостной четкостью — суровое, строгое и грустное зрелище. И хотя д’Агоста в живописи не разбирался, картина потрясла его до глубины души.

— Винсент, — тихонько позвал Пендергаст.

Д’Агоста провел кончиками пальцев по черной рамке картины.

— Не знаю, что и думать, — сказал он.

— Именно. — Пендергаст помедлил. — Когда я начал ее очищать, то прежде всего на свет появилось вот это. — Он показал на глаза женщины, смотрящие прямо на зрителя. — Увидев их, я понял: все наши домыслы неверны. Мне следовало дочистить ее одному; я не хотел показывать вам картину по частям, нужно было, чтоб она предстала пред вами целиком, сразу вся. Мне требовалось увидеть естественную реакцию. Потому я и выставил вас так грубо. Еще раз приношу вам извинения.

— Удивительная вещь… Но вы уверены, что это именно Одюбон?

Пендергаст показал на уголок картины: там была нечеткая подпись. Потом он показал на другой — там съежилась, словно ожидая чего-то, мышь.

— Подпись подлинная. Более того, никто, кроме Одюбона, не мог нарисовать такую мышь. Картина, я уверен, писалась с натуры — в лечебнице. Иначе и быть не может, слишком уж хорошо все подмечено.

Д’Агоста медленно кивнул.

— Я-то не сомневался, что на картине окажется каролинский попугай. А при чем тут голая женщина?

Пендергаст недоуменно развел бледные ладони, и д’Агоста увидел в его глазах разочарование. Отвернувшись от мольберта, агент сказал:

— Винсент, взгляните, пожалуйста, сюда.

На обеденном столе были разложены литографии, гравюры, акварели. С левой стороны лежали зарисовки животных, птиц, насекомых, натюрморты, портреты; сверху — акварель, изображающая мышь. Справа лежали другие рисунки. Они совершенно не походили на первые. Тут были в основном птицы, выписанные с такой точностью, столь живо, что, казалось, вот-вот взлетят с листа. Попадались и животные, и лесные пейзажи.

— Вы видите разницу?

— Еще бы. Слева — барахло, а справа… очень красиво.

— Я взял их в бумагах моего прадеда, — сказал Пендергаст, показывая на грубые зарисовки слева. — Вот это подарил прапрадеду Одюбон, когда жил в доме на Дофин-стрит в тысяча восемьсот двадцать первом году, до того как заболел. Так он рисовал до того, как попал в лечебницу «Мез Сен-Клер». — Затем Пендергаст повернулся к рисункам справа. — А так он рисовал потом. После того, как выписался. Видите загадку?

Д’Агоста никак не мог забыть изображение в черной рамке.

— Он совершенствовал свою технику. Как и все художники. Чего же тут загадочного?

Пендергаст покачал головой:

— Совершенствовал технику? Нет, Винсент, это полная метаморфоза. Настолько усовершенствоваться невозможно. Его ранние зарисовки — убогие, ремесленнические, примитивные, корявые. В них нет ни малейшего намека на художественный дар.

Не согласиться д’Агоста не мог.

— Что же тогда произошло?

Пендергаст посмотрел на рисунки своими светлыми глазами, медленно прошел к креслу, стоявшему перед мольбертом, и сел.

— Эта женщина явно была пациенткой лечебницы. Возможно, ее любил доктор Торгенссон. Возможно, их связывали какие-то отношения. Наверное, поэтому он так упорно цеплялся за картину даже в самой глубокой нищете. К сожалению, это не объясняет, почему же картиной так сильно интересовалась Хелен.

Д’Агоста опять посмотрел на женщину, вытянувшуюся — с какой-то покорностью — на больничной койке.

— А может, она — кто-то из предков Хелен? — спросил он. — Может, она — Эстерхази?

— Я об этом думал, — ответил Пендергаст. — Но все равно — отчего такая одержимость поиском?