Безумные грани таланта: Энциклопедия патографий - Шувалов Александр - Страница 230

«В интересе Мар к болезненным изломам человеческой психики, трактовке любви как страдания, истерически напряженной атмосфере ее книг явственно ощутимо влияние западноевропейского… и особенно польского…модернизма… С юности Мар испытывала склонность к суицидальным попыткам <…> во время очередной депрессии и острого переживания своего одиночества выпила цианистый калий». (Рейтблат, 1994, с. 515.)

«Сегодня — громовой удар / При тусклости туманных далей: / По телефону мне сказали, / Что застрелилась Анна Мар». (Брюсов)

Нелицеприятная критика и бойкот — тяжелое испытание для психики, тем более, если речь идет о женщине с эмоциональной неустойчивостью. И тем не менее критикуют многих, но далеко не все в результате недоброжелательного отношения решаются на самоубийство. Различают два типа суицидальных действий: 1) серьезная сознательная попытка умереть и 2) крик о помощи, попытка инфантильной личности привлечь к себе внимание. В случае Анны Мар мы явно сталкиваемся со вторым вариантом, что подтверждается и биографическими указаниями на ее истеричность. У писательницы доминирующий синдром был не депрессивный, а истерический, и «склонность к суицидальным попыткам» не противоречит этому предположению. В возрасте от 14 до 24 лет суицидальные мысли явление довольно распространенное и отмечается у 30 % людей. Поэтому можно думать, что Анна Мар страдала истерическим расстройством личности.

МАРАТ (Marat) ЖАН ПОЛЬ (1743–1793), в период Великой французской революции один из вождей якобинцев. Убит Шарлоттой Корде.

«“Я был наказан только один раз, и несправедливое унижение произвело на меня столь сильное впечатление, что вернуть меня под указку моего воспитателя было невозможно: целых два дня я отказывался принимать пищу. Мне было тогда одиннадцать лет: судите сами о твердости моего характера уже в этом возрасте по одной этой черте. Так как мои родители не могли меня сломить и родительский авторитет оказался задетым, меня заперли в комнате. Будучи не в силах преодолеть негодование, я задыхался, я открыл окно и бросился вниз, на улицу. К счастью, окно было расположено невысоко, но тем не менее при падении я был сильно ранен, и до сих пор у меня сохранился шрам на лбу…” <….> Непреклонный, порой просто вздорный характер, неуживчивость Марата давали о себе знать… Видимо, экзальтированное воображение создавало фантастические картины, в которые он сам начинал искренне верить. Все говорит, что Марат действительно вел подвижническую жизнь, стремясь стать всесторонне образованным человеком… В течение двух лет пребывания в Ньюкастле он приобрел авторитет хорошего врача. За большие заслуги по борьбе с эпидемией власти официально дали иностранцу права гражданина города. Однако сделать блестящую карьеру ему не удалось из-за его характера». (Молчанов, 1989, с. 122, 124, 126, 128.)

«Уже в ранней молодости проявился тяжелый характер Марата: его страстность, доходившая до нервозности, и непомерное честолюбие. Он позволял себе высокомерное отзываться о Ньютоне, безапелляционно именовал шарлатанами своих выдающихся современников, таких как математик и издатель “Энциклопедии” Д’Аламбер, астроном Лаплас, химик Лавуазье. Значение же собственных открытий, напротив, непомерно преувеличивал». (Пименова, 1997, с. 431.)

[Весной 1774 г. пишет большой труд «Цепи рабства»] «“В это время я работал регулярно 21 час в сутки, оставляя для сна всего два часа”… К этому же времени относится первое крупное проявление характерной для него мании преследования <…> Мнительность Марата имела…..свои корни… Неопределенное положение Марата, человека без родины, врача без диплома, проявлявшего крайнюю неуживчивость, создали ту почву, из которой выросла психология одиночки-бунтаря, обреченного на самопожертвование, преследования и мученическую смерть. Это связано с общим крайне пессимистическим мироощущением Марата… Во всяком случае, мысль о том, что его постоянно преследуют враги, была дополнительным стимулом его энергичной деятельности». (Там же, с. 134, 139–140.)

«Французская Академия наук забраковала его труды; это привело Марата к заключению, что учрежденный порядок направлен против него. Расстроенный и истощенныйдесятилетней работой, Марат, казалось, потерпел полное фиаско, достигнув сорокалетнего возраста». (CD Encarta 98.)

«…Марат граничит с душевнобольным: тому доказательством служит его зверская экзальтация, беспрерывное возбужденное состояние, чрезвычайная, почти лихорадочная подвижность, неиссякаемый писательский зуд, автоматизм мышления и титаническое состояние воли, постоянная бессонница, крайняя нечистоплотность…" В новой моей квартире, — пишет он, — я приспособил 2 комнаты специально для производства вскрытия и опытов над животными. Чтобы стать хорошим хирургом и вообще правильно врачевать болезни, необходимо много упражняться в живосечении и в опытах над живыми животными… Если бы я был законодателем, то настоял бы, во имя блага моей родины и всего человечества, чтобы на преступниках, приговоренных к смертной казни, врачи производили трудные и новые операции, и в случае удавшейся операции приговоренные к смерти были помилованы или присуждены к более слабому наказанию”. 10 лет спустя, когда буря революции предоставила Марату на некоторое время власть законодателя и даже диктатора, он провел свой принцип “меньшая боль одним во имя большего блага другим” в широких, но вместе с тем и чудовищных размерах. Вместо скальпеля ему служила гильотина, и различным видам живосечения подверглись по его настояниям несколько десятков тысяч человек… Психопатическая подкладка необыкновенно честолюбивого, несомненно талантливого, но вместе с тем крайне неуравновешенного человека, сдерживавшаяся долгое время требованиями научной методики и дисциплины, которой он сам себя долго подчинял, обнаружилась тогда во всей силе под влиянием вспыхнувших страстей и приняла такие чудовищные размеры, что человек превратился в зверя». (Под-высоцким, 1908, с. 1363–1365.)

«Своего рода нетерпимость была в нем еще до того времени, когда он сделался публицистом и политиком. В гуще политической и партийной борьбы, в которой он оказался в сентябре 1789 года, нетерпимость его стала резче… Нетерпимость его перешла в фанатизм и ненормальную подозрительность: всюду он стал видеть измену. И Марат сделался цепным псом революции, готовым вцепиться в горло всякому, кто только приближался так или иначе к тому, что он считал правом или достоянием народа. Он наделал много ненужного зла…» (Дживелегов, ЭС Гранат, т. 28, с. 179.)

«С раннего детства Марат отличался безграничным самомнением, как откровенно признается в своем журнале. Ничем не оправдываемое самомнение, необычайное тщеславие, постоянно возбужденное состояние и чрезвычайная писательская плодовитость — все в нем указывает на развитие самолюбивого бреда, к которому, как у параноиков, мало-помалу присоединяется бред преследования, заставляющий Марата повсюду видеть завистников и врагов. Затем он впал в полное нравственное помешательство, заставившее его в 1793 г. требовать 270 тысяч голов во имя общественного спокойствия, и предлагает себя в палачи». (Ломброзо. Ляски, 1906, с. 135.)

«Жестокий эксцентричный психопат». (Mamlock, 1922, с. 200.)

«…Не исключено, что Жан Поль Марат страдал легким фобическим неврозом. способствовавшим преувеличению его опасений за будущее революции и придававшим особую остроту его журналистским выступлениям. Наряду с тем он страдал кожным заболеванием, скорее всего экземой… Известно, что на основе как раз таких хронических заболеваний возникают неврозы». (Десны. 1998, с. 284.)

«На нервной почве у него обострилась экзема, его мучил жар. Пищу он мог принимать только в жидком виде и, чтобы взбодриться, непрестанно пил кофе, а это лишь усиливало воспалительный процесс в организме». (Пименова, 1997. с. 434.)

«Марат был неизлечимо, мучительно болен. Болезнь превратила этого вдохновенного и проницательного вожака масс в беспомощного калеку: он не мог появляться в Конвенте, не покидал своей каморки. Марат умирал и с лихорадочной страстностью набрасывал свои последние статьи». (Серебрякова, 1958, с. 27.)