"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Конофальский Борис - Страница 417

— Ничего, Карл, поправляйтесь, у нас еще много разных дел будет, — отвечал Волков.

А то, что Брюнхвальд был лишь отличным поводом для рейда, конечно, говорить ему не стал. Ни к чему это.

Когда кавалер выходил из дома, так жена ротмистра схватила кавалера за руку и, плача, целовала ее, повторяя:

— Спасибо вам, благодетель, он так гордится тем, что вы его честь восстановили, так гордится… На вас молимся и уповаем.

— Не нужно этого, не нужно, госпожа Брюнхвальд, — вырывал руку Волков. — Как поправится, так в гости приходите да сыра своего возьмите, нам по душе он.

Глава 29

У дома Брюнхвальда кавалер встретил Роху:

— Я как раз за тобой собрался посылать, — сказал тот, по-прежнему обращаясь к Волкову на «ты», хоть тот ему уже на это указывал.

— И к чему вам я? — не стал кавалер ему опять про это напоминать.

— У Рене сейчас все соберутся. Солдатские старшины придут добычу делить. Все сосчитано.

«Добычу делить» — сладкие слова, для солдата нет слов лучше. В былые времена Волков первым бы для дела такого пришел бы. А сейчас ему плевать было. И вовсе не потому, что у него и так дома в опочивальне его стоит целый сундук серебра и золота, а только из-за жены беспутной. Словно болезнь все удовольствие от жизни из него выпила.

Не охота ему было сейчас считаться да рядиться, высчитывать, кому сколько причитается. Но домой, к ней, к этой распутной женщине, ему еще меньше хотелось.

От дома Брюнхвальда до дома Рене ехать всего нечего, дом Рене ближе к реке стоял. Можно было и пешком пройтись, но не хотелось хромать. Поехали. У реки, у пристани, рабочие уже бревна обтесывают. Бревна все длинные, их много. Видно, немаленькие амбары Еган затеял строить.

И тут вдруг там же повозки распряженные стоят. Такие, в каких купчишки мелкие разъезжают. А еще дальше повозки так и вовсе цветные. В таких за войском маркитантки ездят. Там же и девки в пестрых, фривольных платьях.

— А эти откуда тут взялись? — с удивлением спрашивает кавалер. — Кто их звал?

Роха, черт одноногий, засмеялся:

— Честное слово, Фолькоф, ты ж на военной службе не менее моего, пора бы знать уже, что маркитантов и шлюх звать не надо. Они, как и вши, сами заводятся, лишь только серебром позвени.

— Значит, уже все знают, — задумчиво произнес Волков.

— Кавалер, да ты же главную ярмарку в округе ограбил, о тебе трезвон по все реке идет, думаю, что уже даже в Ланне о тебе знают. И эти, — Скарафаджо кивнул в сторону, — ждут, сидят.

Недалеко от дома Рене, у которого толпились солдаты, на пригорке, сидели две веселые бабенки. Самим по виду уже за тридцать, а простоволосы и головных уборов не носят. Груди чуть не все на показ, и ноги свои бесстыжие распутницы выставили так, что подвязки чулок видны на коленях. Смотрят на солдат, на солнышке греются.

— Сидят, — смеется Роха, — словно рыбу ловят, вон какую приманку на солнце разложили. Ждут, когда солдаты свое сольдо получат.

В другой раз Волков присмотрелся бы к бабенкам, даже не для того, что бы звать их с собой, а просто посмотреть, может какая красивая среди них есть. На красивую бабу просто и посмотреть приятно, а тут даже не взглянул. Поехал мимо.

В доме у Рене душно, хотя дверь открыта. Бертье уже там, за столом с Рене, а вокруг сержанты и копроралы. Все солдаты старые, седые.

Волков и Роха вошли, перед ними расступались, давали проход к столу. Но сидеть долго тут ему не хотелось, и он сказал:

— Сычу считайте долю знаменосца, он заслужил. Он ярмарку разведал. Карлу Брюнхвальду считайте офицерскую долю. Путь его с нами и не было, но не будь его, так мы бы вообще на тот берег не пошли бы, — врал Волков. — А моему послуживцу Увальню считайте долю сержанта.

Никто ему не возражал, Рене все за ним записывал. И он продолжил:

— Из меха тридцать шкур лучших выберите и две тысячи монет отсчитайте. Это подарок канцлеру будет, он должен меня от гнева герцога избавить. Я письмо к дарам приложу, пусть два сержанта хороших подарок в Вильбург к канцлеру отвезут. Остальное все считайте, как положено у солдат и ландскнехтов, считайте по кодексу кондотьеров. Рене, вы спешите все продавать, не продешевите. Лучшее товар придержать, чем отдать за бесценок.

Волков договорил и встал, закончив дело.

— Постойте, кавалер! — вскочил за ним Бертье.

— Да, — встал и Рене. — Не спешите.

— Ну, что еще? — хмуро глядел на них кавалер.

— Дозвольте нам сказать, — начал Рене, но Бертье перебил товарища и заговорил пылко: — От солдат и офицеров просим принять вас подарки. Те подарки будут вне всякой доли, поверх доли вашей, это вам за разумность вашу и твердость, от большого нашего уважения.

— Хорошо, спасибо, — сухо ответил Волков.

Но ему опять не дали уйти, Рене стал читать список причитавшихся ему подарков:

— Шубу, что нашлась во взятом, лучшая — кавалеру. Шубу лучшую его жене, сервиз из шести вещей серебра черненого и жеребца лучшего. Все это от солдатских корпораций и господ офицеров, что были при деле на Милликонской ярмарке.

— Спасибо всем: и офицерам, и корпорациям, — ответил Волков, едва улыбаясь через силу, — Максимилиан, заберите подарки, отвезите их домой.

Когда он вышел, все молчали, людям, кажется, даже обидно стало, что кавалер так холодно принял дары, что дарились всеми от чистого сердца.

— Что это с ним? — спросил Бертье у Рохи.

— Да черт его знает, обычно злой, как собака, а тут тихий какой-то, — отвечал тот.

Максимилиан подарки положил на стол. И Тереза, и дети, и Элеонора Августа, и госпожа Ланге сразу прибежали смотреть. Дети хватали серебряные кубки, сестра рассматривала поднос.

— А кому шубы? — сразу спросила Элеонора Августа, проводя рукой по меху одной из них.

— Корпорации подарили одну мне, одну моей супруге, — отвечал Волков.

— А какая мне? — спросила жена радостно.

— Какую пожелаете.

— Вот эту, — она схватила одну из шуб, — это же соболь?

— Они обе из соболя, выбирайте по размеру, — спокойно отвечал кавалер.

Она стала мерить и, хоть обе шубы были ей велики, одну из них забрала, вдруг повернувшись к его сестре, Терезе сказала:

— Сестра моя, а вам я отдам свою. К чему мне три шубы.

— Мне? — удивилась, а может, и испугалась женщина, которая всю жизнь тяжело работала и даже предавать себе не могла, что ей подарят шубу.

— Бригитт, принесите шубу из черной лисы, она моей сестре будет к лицу.

— Да, Элеонора, — сказал госпожа Ланге, тут же встала и пошла наверх в спальню.

— И вы, милые мои, тоже не останетесь без подарков, — надев роскошную шубу, которая была ей, конечно, велика, говорила Элеонора Августа детям.

— Это тебе, — продолжала она, доставая из кошелька деньги и протягивая талер мальчику.

— Благодарю вас, госпожа Эшбахт, — отвечал Бруно и по знаку тетки Терезы низко кланялся.

— Зови меня тетя Элеонора, — сказала она.

— Как вам будет угодно, — говорил племянник Волкова. — Тетя Элеонора.

А она уже доставала новые монеты и давала их девочкам, те тоже кланялись, тоже звали ее тетей Элеонорой.

А потом госпожа Ланге принесла сверху шубу и стала помогать сестре Терезе надеть ее.

Тереза поверить не могла в это, то и дело косилась на брата: можно ли ей взять такое. Волков едва заметно кивал. И только тогда она согласилась, когда Элеонора Августа, улыбаясь и разглядывая Терезу, сказала:

— Как вам в ней хорошо, дарю вам ее, сестра моя.

«Сестра моя». Она повила это несколько раз, а девочек называла прекрасными племянницами. И благодушие, и приязнь так и изливались из Элеоноры. Вот только почему-то случилось это первый раз сегодня. А до его отъезда в рейд дочь графа выходила к столу, едва удостоив кивка головы низкий поклон сестры и низкие поклоны племянников. Она, кажется, даже ни разу не заговорила с ними. Только раз при знакомстве сказала что-то Терезе, да и то было сказано из высокомерной вежливости. Других случаев кавалер и вспомнить не смог. А тут вдруг на тебе: «сестра», «племянники», «тетя Элеонора», подарки.