"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Конофальский Борис - Страница 505

— Все будут против вас, все, и церковь тоже, — шептала она в ужасе. — Не смеете вы меня судить.

— Все будут против меня? — Он, наконец, успокоился и снова опустился в кресло.

Элеонора Августа до сих пор держалась за край стола, чтобы не упасть, она была бледна и голова её кружилась. Как супруг её сел, так и она хотела сесть, ноги её не держали, но Волков ударил по столу ладонью:

— Не дозволяю вам сидеть, стойте!

— Я… Я Элеонора Августа фон Мален, — прошептала она, — я не буду стоять, когда вы сидите.

— Будете стоять, пока я вам велю, — рычал Волков, — вы, Элеонора Августа фон Мален, отравительница. И вы будете стоять в моём доме, пока я не дозволю вам сесть.

Она раскрыла рот, словно не хватала ей воздуха, словно вода кругом, и нечем ей дышать.

В доме висела гробовая тишина, госпожа Ланге тоже словно не дышала, дворовые люди не шевелились в кухне, даже кони за окном, и те не храпели и не звенели уздой.

— Это… Это неправда, — наконец произнесла Элеонора Августа. — Это не правда, я не отравительница. Вы на меня наговариваете. Пусть люди решат, так ли это… Пусть суд меня судит. Люди, а не вы…

— Люди? — Волков засмеялся. — Всё дураком меня считаете, думаете, суд графства Мален судить вас будет? Суд с вашими судьишками, что вашему батюшке руки целуют? Нет, я попрошу сюда Священный Суд Инквизиции, — он наклонился к ней и сообщил радостно. — Святые отцы судить вас будут. Такого суда вы хотите?

И, чтобы вы знали, по закону земле Ребенрее отравителя казнят через варение в кипятке.

Элеонора Августа покачнулась, схватилась за грудь, глаза её были раскрыты широко, смотрела она на мужа, и в глазах был ужас. Не подхвати её госпожа Ланге, так упала бы она мимо кресла. Бригитт усадила её, а Волков с удивлением заметил, что в красивом лице Госпожи Ланге и намёка на жалость нет. Презрение, злорадство, холодность — всё, что угодно, но только не жалость. И подхватила она её не из дружелюбия, а больше по привычке.

— Успокойтесь, госпожа Эшбахт, — наконец произнёс Волков. — Никакого суда не будет. Госпожа Ланге, принесите супруге моей пива.

Бригитт быстрым шагом ушла на кухню, а Элеонора смотрела и, кажется, не верила ему.

— Благодарите Бога, и помните, я прощу вас и больше в том не упрекну, вас я не виню, во всём виноват шут вашего батюшки, и коли вы свой супружеский долг обязуетесь выполнять, — продолжал кавалер, — то всё меж нами впредь будет хорошо.

И тут она негромко, но так, что отлично слышал он, сказала:

— Леопольд фон Шобуерг никакой вам не шут, а человек благородный, он благороднее вас вдесятеро.

Больше говорить было не о чем. Он взял письма, что так и лежали перед ним, расстегнул колет и спрятал бумаги на груди.

Бригитт тем временем принесла пива, дала его Элеоноре. Та отпила пару глотков и поставила стакан на стол. Она подняла глаза на Волкова, и увидел он, что никакого согласия, никакого раскаяния в них нет. Так и смотрела она на него с ненавистью, как на врага. И ничего не говорила ему больше. Но в её некрасивом лице и так он читал все мысли и чувства её. И не было там того, что ему было нужно. И близко не было.

Кавалер встал:

— Что ж, пусть будет, как будет. И каждому пусть воздастся то, что должно.

Он вышел из залы и пошёл во двор.

Глава 38

Он велел одного коня расседлать, а вместо него запрячь телегу, так и поехали они по дороге на север, на Мален. Роха ничего у него не спрашивал. Бородатый и одноногий старый солдат и сам был неболтлив. Молчит кавалер, значит, так надо, приедем — узнаем, зачем ехали. Но, как ни крути, а поговорить в дороге придётся, ехать-то долго.

— Так что мне с лишними людьми в роте делать? — Спрашивал Роха.

— А что с ними делать, почему они лишние? — Рассеяно спрашивал в ответ Волков.

— Ну, как же, — удивлялся Скарафаджо, — ты же видел у меня в роте людей без оружия, может, их в роту Брюнхвальда перевести?

— А, ты про это? — Вспомнил кавалер. — Нет, поедешь в Мален, купишь аркебуз, сколько нужно будет.

Он тут остановил коня. Стал оглядываться. Роха, а за ним и все остальные тоже остановись.

Два холма, макушки лысые у подножия чуть барбарисом поросли, и дорога рядом с ними извивается. Разъезженные лужи в колеях. Кустов мало, только на восточной стороне дороги. Отличное место для убийства.

— Отличное место, — повторил Волков уже вслух.

— Для чего? — Спросил у него Роха, он просто так это спросил, он и так всё понимал. Место было пустынное, тихое и мрачное.

— Для убийства. — Ответил кавалер и достал из седельной сумки пистолет и зарядный мешок, что подарил ему епископ. Протянул всё это сержанту Вилли. — Знаешь, как заряжать?

— Разберусь, господин, — ответил тот, беря оружие.

Пока он заряжал пистолет, кавалер произнёс, всё ещё оглядывая местность:

— Здесь поедет один господин… Один мерзавец, мы его просто застрелим. Стрелять будете с холмов, но я выйду к нему на встречу.

Он указал на дорогу:

— Вот сюда, вот здесь я его встречу.

Вилли поднял глаза на холм, потом посмотрел на место, что указывал кавалер:

— Двадцать шагов, стрелять сверху, отличная позиция, любой из нас попадёт этому господину в голову.

— Вы только мне в голову не попадите. — Мрачно сказал Волков.

Солдаты приняли это за шутку и засмеялись.

— Телегу и коней за этот холм, — указал рукой Волков. — Хилли, бери двух людей, сядьте на том холме, мушкеты зарядите, но фитили пока не запаливайте.

— Да, господин. — Ответил сержант и с двумя солдатами пошёл на дальний холм.

— Хилли, — окликнул его Волков. — Это хорошие стрелки?

— Лучшие в роте, господин, — отвечал молодой сержант, обернувшись.

— Хорошо, — Волков повысил голос, чтобы его слышали все, — знайте, коли дело закончится так, как нужно, каждый получит по монете.

— А мне на тот холм, господин? — Спросил сержант Вилли.

— Да, попадёшь в верхового с того холма, если он будет стоять тут?

— Думаю, что попаду, господин, — отвечал Вилли. — Только вы его не загораживайте.

— В конце концов, убьём ему лошадь, так никуда он отсюда не денется, — сказал Роха, — не волнуйтесь, кавалер. — Он тоже огляделся. — Это отличное место для кладбища.

— Стрелять только как я подниму руку, не раньше, — крикнул Волков уходящим на холмы солдатам.

— Да, кавалер, — кричал ему Вилли.

— Да, господин, — кричал ему Хилли.

Холмы из размокшей глины скользкие, попробуй ещё влезть на такой, если ты хром да ещё в дорогущей шубе, которую не хочешь пачкать.

Пока залез — вспотел, хорошо, что надел грубые кавалерийские сапоги с большими каблуками. Подошва у них к тому же подбита гвоздями. Будь на нём сапоги дорогие, изящные сапоги с гладкой подошвой, что носят знатные люди, так, наверное, не смог бы влезть на холм.

Один солдат расседлал лошадь, внёс на холм седло, накрыл седло сложенным потником. Получилось кресло какое-никакое. Волков сел, удобно вытянув ногу. Такое же кресло соорудили и Рохе.

Только они уселись, как Роха сказал:

— Эй, Хилли, пошли кого-нибудь к моему коню, там у меня фляга, забыл её сразу взять.

Так и сидели они с флягой. Ничего, сидеть можно, грязно только было и сыро, но шубу не снять, ветерок ноябрьский весьма прохладен был.

Проехал мужик, вёз бочку с чем-то. Он удивлённо и с опаской поглядывал на господ, что сидели на холме. Но, узнав в них господина, успокоился, поклонился и поехал дальше в Эшбахт.

Во фляге у Рохи был портвейн, он всегда его пил. Дрянь, не столько для веселья и удовольствия, сколько для пьянства вино. Винцо забористое было, а он пьянеть не хотел, кавалер сделал всего пять или шесть глотков. Смотрел на север, туда, где кончаются его владения и начинаются владения графа. От этого места до поместья Мелендорф верхом, если не спешить, то за два часа доедешь. Учитывая, что это придворный шут, который ночи напролёт таскается по кутежам и пьянкам, то встаёт он не с рассветом. И если он встал даже после утреней молитвы, то вот-вот должен появиться на дороге. Волков сидел и вычитывал часы.