"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Конофальский Борис - Страница 644

«А граф, ты погляди на него, сам решился воевать. Не испугался. Нет, не ужиться мне с ним этих местах. Не ужиться».

Теперь ещё тяжелее ему было. Но, как ни странно, чувствовал он себя спокойнее, чем утром у бургомистра. Просто потому, что дело стало ясным.

А ещё потому, что капитан-лейтенант Карл Брюнхвальд никогда не врал ему. Раз сказал, что будет солдат гонять с утра и до вечера, так и гонял из построения в построение с перерывами лишь на хлеб и на сон. Пощады и отдыха сам не ведал и другим не давал. А тем солдатам, кто башмаки стоптал, так тому обещал из личных средств купить.

Волков приехал в лагерь уже перед сумерками. А на вытоптанном пустыре ни репейника, ни лопуха. Только злые и усталые солдаты в полной броне и с оружием, выполняют команды. Барабанщики с трубачами и те устали. Офицеры хмуры, сержанты охрипли. Но никто никуда не расходится, хоть повара уже приходили и говорили, что ужин стынет.

— Барабанщики, играть «Свободный шаг». Трубачи играйте «Пики поднять», «Пики направо» и «Атака с правого фланга», — кричал Брюнхвальд со своего холма.

— Полковник! — окликнул Волкова Роха, когда тот проезжал мимо его стрелков.

Кавалер остановил коня. Роха подъехал и зашептал:

— Угомони его уже, люди с ног валяться. У меня уже и конь устал тут с утра танцевать. Лучше бы пострелять побольше дал. А ещё по утру двоих не досчитались: дезертировали, а ещё шесть человек больными сказались. Врут, конечно, но я их понимаю. Если Брюнхвальд и дальше так будет измываться, так все больными притворяться начнут.

Волков только улыбался. Годы шли, а в солдатах ничего не менялось. Всё так же солдаты не хотели тренироваться, всё так же злились на офицеров, что думали их учить. А потом, с кровью на зубах, с удивлением спрашивали: отчего же их горцы проклятые всегда бьют, отчего же ландскнехты их всегда одолевают. Да потому что вам, дуракам, лень учиться было. Потому что слаженность горцев — это годы, проведённые в строю, а ландскнехты так стойки и упорны, потому что стояли в строю плечом к плечу многими месяцами.

Он похлопал Роху по плечу, но ничего ему не сказал, а поехал к Карлу на холм.

Ехал, а сам думал о том, что всю свою жизнь, с самого молодого возраста, мечтал выбраться из солдат. Вылезти из осточертевших ему лагерей. Убраться подальше от солдатских палаток со вшивыми тюфяками, от этих чёрных огромных ротных котлов. От побудок под трубу, от холода, от сырости, от плохой еды, от сержантской ругани, от офицерского воровства.

А как выбрался, так оказалось, что самое спокойное место для него — солдатский лагерь. Не постель жены, не постель красавицы, не отличный стол и не куча слуг. Только солдатский лагерь даёт ему тёплое чувство спокойствия. А все честные люди — то офицеры или бывшие ландскнехты. Вовсе не богатые горожане или земельная знать, а именно нищее офицеры и увечные старые ландскнехты для него и были честными людьми.

Так он и въехал на холм к Брюнхвальду. Тот встал и поклонился:

— Завтра покажу вам их, — говорил он не без гордости.

Значит, за пару дней, что Волкова не было, кое-чему капитан солдат всё-таки научил.

— А что у вас на ужин, капитан? — спросил кавалер, тяжело слезая с коня.

— У офицеров или у солдат? — уточнил Брюнхвальд.

— У солдат.

— Горох, полковник.

— Горох? С толчёным салом и чесноком?

— Именно так, полковник.

— Отлично. То, что мне сейчас и нужно.

Капитан-лейтенант не стал спрашивать, почему полковник желает есть солдатскую еду. Горох, так горох.

— Прикажете подавать ужин?

— Приказываю, и пусть люди тоже идут ужинать, — отвечал кавалер.

Глава 18

Ночевал он в лагере, и ничего, что спал не на перинах с красавицей, а один на тюфяке, не снимая одежды и под офицерский храп; и ничего, что поутру ел серый хлеб с толчёным салом, а не мёд, колбасы и сыры; так было лучше, чем слушать жалобы и разбирать бабьи склоки. Поутру опять к нему прибежал мальчишка. На сей раз без письма, велено ему было на словах передать, что господин Сыч привёз какого-то мужика пленённого.

— Мужика? Ты его видел? — сразу стал собираться в дорогу кавалер.

— Нет, господин. Они его привезли вечером, а на ночь в амбар посадили, под замок.

Больше ничего Волков у него не спрашивал. Как ни хорошо ему было в полку, а дела есть дела. Кавалер быстро собрался и поехал в Лейдениц к пристаням.

Из лагеря ещё не выехали, а на просёлке их ждут люди. Идут к нему. Шли и ещё издали начали кланяться. Шестеро их было, у первого бумажки в руках:

— Господин Эшбахт, господин Эшбахт, — кричит упитанный господин, видно, он у них за старшего. — Дозвольте сказать.

Волков остановил коня. Он знал, о чём сии господа говорить желают, и уже приготовил им ответы. Купчишки подошли, снова кланялись.

— Господин Эшбахт, вот тут у нас векселя ваши и долговые расписки за вашим именем, — вежливо говорит упитанный и показывает ему бумаги, — вот за меринов расписка, от вашего лейтенанта получена, вот за три бочки солонины. Вот за двадцать два хомута…

— Эдак ты мне всю свою торговлю, купец, показать собираешься? Говори, что тебе нужно?

— Угу, — купец убирает бумаги, — просто мы волнуемся. Бумаги бумагами, а когда же серебро можно будет по ним получить?

— А что у тебя, купец, в бумагах про то написано? — спрашивает Волков.

— Писано во многих, что расплате быть после Пасхи. А в некоторых и вовсе время расплаты не указано.

— А разве Пасха уже была?

— Нет, — говорит купец, — но господа купцы волнуются, вдруг вы раньше на войну уйдёте… Не подумайте, что мы слову вашему и бумагам вашим не верим.

— Мы вам верим, — говорили купцы, — верим, но вы же на войну собираетесь, а на войне вас могут и убить, что же тогда с бумагами нам этими делать? Кто будет по долгам отвечать, жена ваша? Или кто?

— Так вам о том, господа купцы, надо было думать раньше, когда вы бумаги эти брали. Так нет, вы тогда соблазнялись на хорошую цену, что вам предлагали, и от жадности не думали ни о чём больше.

Купцы, ошарашенные, замолчали, даже депутат их молчал, разинув рот. И так они были смешны, что кавалер и люди его засмеялись. И Волков сказал:

— Ладно, ладно, заплачу вам перед отъездом на войну, серебро мне скоро подвезут.

— Ох, господин кавалер, слова ваши — прямо бальзам на истерзанные члены, — заговорил старший из купцов. — Успокоили вы нас, спасибо, спасибо. — Все как по команде купцы стали кланяться. — Вы уж простите нашу назойливость, но просто мы, да и другие купцы тоже, очень волнуемся.

— Волнение всегда присуще купеческому ремеслу, — многозначительно сказал кавалер и тронул шпорами коня.

Лейдениц тянулся вдоль пирсов и пристаней. Город тем и жил. Грузчики, торговцы, приказчики, хозяева лодок и барж, всякий иной люд, семьи с детьми и вещами. Толкотня, гомон, большие телеги и возы. У пристаней лодок и барж по веснам вдвое прибавилось. Суета, работа, крики. Все подходы к пристаням завалены товарами; бочки, тюки, мешки, шерсть, кожа в рулонах, мотки пеньковой верёвки, доски, смола горячая тут же.

Что-то уже приплыло, что-то будут грузить на баржи.

Он и молодые господа из выезда сели в лодку, а их коней умелые люди заводили на баржу. Лодочник и кормчий на барже взяли с него полталера. Полталера за плёвую работу. Полталера вчера, полталера сегодня. Серебра не напасёшься.

«Придётся всё-таки мне свои баржи завести».

А на его берегу у амбаров почти тихо. Хотя стоит какая-то баржа у пирсов, привезли что-то. И племянник Бруно Фольков со своим неизменным товарищем Михелем Цеберингом тут. Смотрят, как грузят лес из-под навеса. Увидали, как Волков вылез из лодки и ждёт пока коня переправят, прибежали кланяться:

— Гляйнрих у нас весь лес выкупил, — сразу сообщает Бруно. — По хорошей цене. Хочу вывезти всё быстро, пока дорога подсохла и дождей не было.

— А Гляйнрих, — Волков помнил этого человека, то был глава гильдии строителей из Малена, — деньги вперёд дал?