Мир в XX веке: эпоха глобальных трансформаций. Книга 1 - Коллектив авторов - Страница 198

Все эти существенные сдвиги в североафриканских обществах и экономике отразились на политическом развитии стран региона. Но не меньшее влияние на политическое мышление берберов и арабов Магриба оказало крушение османского культурно–исторического пространства. После Первой мировой войны окончательно распалась имперская политическая структура, в пределах которой большинство народов Северной Африки жили в течение четырех столетий. С провозглашением Турецкой Республики ушла в историю и сама Османская династия. А ведь она рассматривалась арабами как блюстительница независимости исламского мира, и пусть ненадежная, но все же защита против европейского владычества. Теперь у мусульман Египта, Судана и Магриба не было «своей» империи.

Первая мировая война породила множество новых мыслей и чувств у политически сознательных арабов и берберов. Раньше их борьба за независимость велась против Европы и иногда против Османов, а сами они воспринимали себя лишь как часть мусульманского мира. Теперь мысль о свободе получила новые измерения. Противник остался один — христианская Европа, но и воссоздание Халифата в XX в. тоже оказалось утопией. В 1920‑е годы сначала в элитарном, а затем и в массовом сознании постепенно укрепляется понятие о свободе как самоопределении национальных общностей — египтян, тунисцев, марокканцев и т. д., т. е. идея создания арабских государств. В этом немалое влияние на североафриканцев оказал пример Турции и ее лидера Мустафы Кемаля Ататюрка. По сути дела он взял новый курс развития, альтернативный османскому имперскому пути: создал общество на основе национального сплочения, жестко разделил государство и религию и нарочито отвернулся от Востока, чтобы стать частью Запада. Успех Ататюрка, бросившего вызов Европе, возбуждал среди арабских и берберских верхов недовольство своим положением и желание к перемене своего политического статуса.

В итоге надежды образованных египтян, суданцев, магрибинцев и поиск ими своего места в мире приводили их к двум стратегиям: либо поднять население на вооруженную борьбу, либо договориться с колонизаторами о предоставлении большей степени свободы. Первая из этих стратегий была традиционна для арабского мира — она опиралась на богатый опыт «священной войны» против «неверных». Так действовали мусульманские вожди всех времен, от Салах ад-Дина аль-Айюби (XII в.) до Абд аль-Кадира Алжирского (XIX в.). В 20‑е годы XX в. рядовые североафриканцы и большая часть их верхов руководствовались именно этой моделью политического поведения. Поэтому в межвоенный период наблюдалось еще немало попыток антиевропейских вооруженных восстаний и мятежей (например, революции 1919 и 1921 гг. в Египте или создание Рифской республики в Марокко в 1921-1926 гг.). Вторая же стратегия — прийти к компромиссу с колонизаторами — требовала, чтобы в той или иной стране Северной Африки присутствовали более или менее организованные арабо–мусульманские политические силы.

В большинстве стран Северной Африки межвоенного периода уровень политической сознательности был еще совсем невысок. Только в двух странах местные лидеры смогли создать политические партии подлинно национального масштаба. Во–первых, это Тунис, где в 1920 г. была создана партия Дустур (Конституционная партия), а во–вторых, Египет, где в 1919 г. возникла партия Вафд (Партия делегации, от названия египетской делегации на Парижской мирной конференции). Примечательно, что в обеих этих странах сложилась длительная традиция преобладания крупных городов над сельской глубинкой. Однако как Вафд, так и Дустур пустили корни и в провинциальных городах и деревнях, а поэтому могли претендовать на то, что представляют тунисский или египетский народ в целом. Наряду с партийными вождями вполне перспективны для переговоров с Европой были и арабские монархи, например, Хашимиты, правившие после войны в Хиджазе, Трансиордании и Ираке; Саудиды, выгнавшие Хашимитов из Хиджаза в 1925 г.; Алауиты в Марокко или князья Персидского залива. В целом здравомыслящие североафриканские политики межвоенной эпохи понимали, что ниспровергнуть колониальные империи в скором времени им не удастся. Поэтому они ставили себе скромную, но гораздо более реальную цель — достичь внутри империй максимальной степени самоуправления.

Этим подвижкам вполне отвечали перемены в колониальном мышлении лидеров Запада. В 1920‑е годы представления европейских лидеров относительно колоний были еще вполне классическими для империализма начала XX столетия — нужно использовать арабов, подавлять их восстания, разделять их вождей и властвовать над ними в целом. Именно поэтому в Северной Африке 1910-1930‑х годов еще заметны остаточные признаки территориальной экспансии Европы — как, например, силовое «умиротворение» Марокко французами (1912-1934 гг.) или закрепление итальянцев в Ливии (1911-1931 гг.). Но уже в середине 1930‑х годов перед европейскими правительствами встал вопрос о моральной и финансовой цене их колониальной политики. Мировой экономический кризис наглядно показал верхам Великобритании и Франции, что колонии и протектораты на севере Африки обходятся слишком дорого. Поэтому в 1930-1940‑х годах началась перестройка отношений между Европой и арабскими националистами: интересы метрополий все более реализовывались на основе политического компромисса с арабскими верхушками, а не при помощи затратного и ведущего к потерям силового вмешательства.

В новой схеме отношений колонизаторы оставляли за собой верховный контроль за финансами, армией и основами внешней политики страны. Зато ответственность за местное управление и иногда малая степень свободы на международной арене была передана североафриканским правительствам. Для придания большего веса этим реформам метрополии повышали юридический статус верхов «туземного» населения (реформы 1919 г. в Алжире и 1922 г. в Тунисе), предоставляли странам Северной Африки «ограниченный суверенитет», «внутреннюю автономию» и т. п. Сходная политика проводилась Великобританией и в Египте. Формальную независимость Египет получил в 1922 г., а в 1936 г. между Египтом и Британией был заключен договор о дружбе и союзе. Согласно договору, английская военная оккупация Египта была завершена (кроме зоны Суэцкого канала), а вскоре Египет вслед за Ираком вступил в Лигу Наций. Сложнее складывалась ситуация во французских владениях, где европейское население претендовало на самоуправление от имени Франции. В Алжире, Тунисе и Марокко межвоенной эпохи сложилось своего рода «колониальное двоевластие». Европейские предприниматели и землевладельцы Магриба сохраняли внешнюю лояльность Парижу, но постоянно оказывали нажим на метрополию и диктовали свою волю ее губернаторам. В силу этого власти Франции не могли устоять перед колониальными лоббистами. Даже в период правления Народного фронта (1936-1938 гг.) французское правительство так и не пришло к компромиссу с местными элитами в духе англо–иракского или англо–египетского договора.