Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд - Страница 61

Вскоре после возвращения из Африки сообщил я некоторые из моих наблюдений над крокодилом одному обществу, отдельные члены которого отнюдь не удовлетворились ими, потому что я не умел рассказать ни о каком подобном славном подвиге «смелого, умного животного, которое залезает глупому крокодилу во время сна в пасть, пробирается по глотке до источника жизни, раскрывает ему сердце и — о ужас! — с гордым сознанием, посредством своих зубов прокладывает себе выход на чистый воздух из налитого кровью трупа убитого им левиафана»[103], — словом, об ихневмоне. Это произошло, может быть, оттого, что я никогда не мог заметить у жителей Нильской долины ни малейшего следа того уважения, которым неизбежно должно было бы пользоваться такое крайне полезное животное, — напротив, видел везде несомненные признаки явного пренебрежения, даже известной неприязни, с которым все без исключения относились к врагу крокодила ихневмону. Я совсем не отрицаю, что и я перед моим путешествием в Африку питал к ихневмону гораздо большее уважение, чем после того, как я узнал его и слышал несчетные проклятия по адресу его действительно энергичной деятельности. Тем вернее, быть может, будет мое суждение о нем.

Благородный ихневмон, и мне приходится осудить тебя на смерть, сам ли ты положил основание своей славе или неповинен в ней! Сам ты должен сознаться в том, что никогда ни один из твоих предков не попадал добровольно в пасть крокодила, и я совсем бы ошибся в тебе, если бы ты не был сердечно рад, что теперь вблизи твоих любимых мест не угрожают тебе более подобные роковые батареи зубов. И я, вероятно, не погрешу против тебя, если допущу, что куриные яйца были тебе всегда более по вкусу, чем яйца крокодила, или, наконец, что ты, если бы не было грубых караульщиков, залез бы несравненно охотнее в отверстие печи для вывода цыплят, чем в пасть крокодила. Не правда ли, дружок, ведь я знаю тебя?

Но вместо разговора наедине со знакомым, я хочу сначала представить его моим читателям. Ихневмон (Herpestes pharaonis), называемый арабами «эль-нимс», занимает в Египте место нашей куницы. В Нубии и Судане заменяется он сродными ему видами, образ жизни которых почти тот же, что нашей ищейки. Но они сами по себе возбуждают в нас меньший интерес потому, что до сих пор не нашли рассказчиков, которые возвестили бы об их деяниях. Наш ихневмон, т. е. фараонова мышь, обитает охотнее всего по берегам каналов, заросших густым тростником. Здесь проводит он день, прокладывает между стеблями тростника узкие, но очень тщательно вычищенные ходы и роет глубокие, но не особенно пространные норы, в которых самка рождает от двух до четырех детенышей и долго кормит их своим молоком. Ихневмон своим телосложением походит на нашу куницу, воняет, как хорек, так же, как и они, хитер, блудлив и кровожаден. Самец может достигнуть длины 4 фута, причем хвост его занимает несколько более трети всей длины и весит от 12 до 15 фунтов. Ноги его так низки, что тело и хвост, покрытые длинными волосами, как бы волочатся по земле.

Ихневмон выходит на добычу и днем и ночью. Его грубая зеленовато-серая шерсть, покрывающая тело, помогает ему подкрадываться незаметным образом к своей добыче, состоящей из крыс, мышей, змей, ящериц, маленьких птиц, кур, голубей и т. д. Его блудливость возбудила к нему полное презрение и вражду феллахов, курятники и голубятни которых он грабит без пощады.

Если незаметно наблюдать за ним, то можно видеть, как он очень тихо и осмотрительно крадется по полям и тростниковым чащам. Иногда он останавливается, обнюхивает мышиную нору, покопается около нее немножко, иногда же вьется неслышно, как змея, между травой, чтобы добраться до птички, которую он намеревается схватить в два быстрых прыжка. Самец живет семейно, водит со своей самкой гулять полувзрослых детенышей, чтобы выучить их той или другой уловке, что чрезвычайно забавно видеть. Насколько он ловок и проворен, когда его преследуют, настолько медленно и осторожно крадется он, когда знает, что за ним не наблюдают, или если наблюдают, то старается ловким манером удрать. Если последнее удается ему, он убегает со всем своим семейством, члены которого следуют друг за другом по пятам, в первый попавшийся проход, но тотчас же снова оставляет его, если убедится посредством неоднократных изворотов и прислушивания в возможности безопасно достичь другой норы.

Охота на него вернее всего ведет к цели, если послать несколько феллахов с их «набаутом» в тростниковую чащу, в которой обитают ихневмоны. Феллахи, как злейшие враги их, охотно готовы идти на них; они шарят в чаще и выгоняют испуганных животных к тому месту, где стоит стрелок и где этот последний убивает их на небольшом расстоянии крепкими свинцовыми пулями.

Обезьяны

Вот где видна жизнь, крики и борьба, гнев и примирение, лазанье и беганье, хищничество и грабеж, гримасничанье и кривлянье — там, где встречается толпа обезьян: в первобытном ли лесу, в первобытном ли состоянии, — невольно должен улыбнуться, вспомнив их жизнь на свободе. Образуя собственное государство, не признавая над собой никакого другого властелина, как только самого сильного из своего рода, не уважая никакого другого права, кроме захваченного каким-нибудь родоначальником обезьян своими острыми зубами и сильными руками, не считая возможной никакую опасность, из которой нельзя было бы вывернуться, находя удобным всякое положение, никогда не боясь недостатка и нужды, проводит свою жизнь веселое общество лесных канатных плясунов.

У них никогда нет недостатка в том серьезном комизме и в той безграничной ветрености, с которыми начинается и кончается каждое дело. Любая цель для них не недостижима, любая верхушка невысока, любая скала не чересчур крута, любое сокровище доступно, никакое право собственности недостойно уважения.

«Плуты, сыновья плутов, эти обезьяны, и дети их, и правнуки останутся такими же плутами, какими были их предки, — говорят туземцы. — Аллах в своем гневе превратил в них отверженных людей; у них ничего святого: хуме хуан! (множественное число „хайн“ — „вероломный“) — они вероломны!»

Обезьяны, встречающиеся в Судане, нам знакомы; мы знаем также, что павианы обитают в горах «гверецы», мартышки (Cercopithecus griseo-viridis и Cpyrrhonotos) — в богатых водой лесистых местах; из этих последних зеленовато-серая абаландьи суданцев обыкновенна везде, где встречается заместитель ее из царства птиц — попугай; можно смело рассчитывать, что в лесу, который служит убежищем абаландьи, можно встретить и попугая (Palaeornis cubicularis); оба образованы как бы из одного и того же вещества и воодушевлены как бы одним и тем же духом; они еще более сходны между собой, чем верблюд и страус, кошка и сова, гиена и гриф, собака и ворон и т. д., они дают лучшее доказательство того, как всеобъемлющая творческая мудрость выливает известные основные формы природы разнородным образом, но при этом все-таки сближает их между собой.

У обезьян и попугаев сходство это выражается, говорит мой отец в своей «Монографии попугаев», в беспокойстве их характера, свойственном обоим. Очень многие животные сидят спокойно, когда уже наелись досыта.

Не то бывает с обезьянами и попугаями. Они ведут себя смирно только во время еды. Когда же не едят, то постоянно прыгают, вешаются на ветви, качаются на них, как канатные плясуны, прыгают с одного сучка на другой, взлезают на самые высокие деревья и с криком идут на покой. Точно таким же образом держат себя и попугаи. Они также постоянно кружатся, исключая время, когда едят; кричат и лазают без остановки и, только вдоволь накричавшись, идут ко сну и т. д.