Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд - Страница 7

И что ж, природа, как нарочно, убралась сегодня в свое лучшее платье! Великолепно светит солнце с безоблачного темно-синего чистейшего неба, освещая зеленые нивы и пшеничные поля, уже отягченные благодатными обильными колосьями; все переполнено жизнью и радостью. Египетские поля оделись смеющимся покровом весны, но весны египетской. С лугов веет благоуханием, с шелковичных деревьев и цветущих смоковниц несутся ароматы их чудных цветов и по полям душистые цветы благоухают и привлекают к своим чашечкам сотни прелестнейших бабочек.

Но разве именно сегодня произошла эта перемена? Почему именно сегодня все кажется нам вдвое лучше, чем прежде? Почему не с тем же чувством, как сегодня, прислушивались мы до сих пор к мелодическому пению хохлатого жаворонка, трепещущего крылышками над бороздой ячменного поля? Потому что сегодня мы вышли в поле именно с тем, чтобы молиться; потому что не нашлось для нас храма, созданного руками человеческими, и на призыв восторженной души отверзлись для нас врата храма природы, из глубины которого поднялись тысячи голосов во славу создавшего их. И в самом деле, из всех кустов и деревьев хором неслись голоса пернатых певцов. Пернатые обитатели Севера, которые от европейской зимы искали убежища во Внутренней Африке, возвращаются домой и еще на несколько дней остановились здесь отдохнуть и собраться с силами перед большим перелетом. Родная ласточка стрелой летает взад и вперед над нивой: она возвращается со своего зимовья, еще неизвестного нам, естествоиспытателям, и с любопытством посматривает на свою египетскую сестру; медлительная перепелка не торопится покинуть плодоносные поля Египта и выкрикивает свою знакомую песню в гуще хлебных колосьев; одна только иволга и другие, подобные ей певуны, остаются пока в сердце африканских степей.

Жизнь так и кипит повсюду: в лесу, в поле, в пустыне. Весело и привольно бродить по этим местам натуралисту. С удовольствием и любопытством наблюдает он за беспокойными движениями и предусмотрительными проволочками перелетных птиц, собирающихся домой. С восхищением прислушивается он к пению полевой славки, запрятавшейся в зеленый куст, с которого каплет манна; с удовольствием наблюдает гордый полет царственного орла. Ему так и кажется, что все эти птицы, летящие на родину, унесут с собой его привет. Вид их так знаком, так дорог ему.

Кажется, что тот скворец, который за месяц перед тем, сидя на спине буйвола, распевал свою приветную песнь, залетел сюда из той самой деревни, в которой я родился. А может быть, и эта ласточка, что прилетела сейчас, блестя своим черно-зеленым крылом в солнечном луче, совьет себе гнездо в одном изломов моего родного города? А когда человек, как, например, я сегодня, так искренне тоскует по родине, то все эти милые творения кажутся ему дорогими знакомыми и земляками; они так веселы, что, глядя на них, сам развеселишься. В самом деле, в этом раю, созданном египетской весной, человек должен ощущать веселье, но в то же время что-то серьезное проникает ему в душу. По мере того как развертываются перед ним бесчисленные тайны священной природы, по мере того как сердце переполняется и он чувствует себя не в силах постигнуть всего так, как бы он хотел, тогда невольно руки его скрещиваются на молитву, а уста произносят искренне: «Господи, велики и славны дела Твои! Премудро устроил Ты мир, и земля преисполнена Твоей благодатью!»

Такая прогулка и есть богослужение, и хотя я сегодня не был в церкви, но от этого ничего не потерял. Возвращаясь с охоты, я часто проходил мимо полуразрушенной хижины, около которой лежал старый древесный пень, утыканный гвоздями. На каждом гвозде висели какие-то тряпки. На этот счет рассказали мне следующее: в хижине этой схоронен шейх, который при жизни был святым и притом великим медиком. Он не перестает оказывать помощь и после своей смерти. Если кто заболеет в деревне, тот идет к хижине, вбивает гвоздь в пенек, на котором часто сиживал благочестивый врач, и на этот гвоздь навязывает обрывок от своей одежды или какую-нибудь тряпку. После этого он взывает к шейху в молитве и, войдя в хижину, совершает несколько ракаатов[23]. В самое короткое время при помощи святого шейха болезнь проходит. Средство испытанное, судя по тому, что уже больше тысячи гвоздей воткнуто в старый пенек.

14 апреля барон Врэдэ уехал от нас в Александрию за деньгами и провиантом. Он возвратился к 1 мая и привез всего в достаточном количестве. За несколько дней перед тем мы имели удовольствие видеть здесь великолепную «фантазию»[24]. Праздновалась свадьба, во время которой на площади перед нашим домом, служившим в то же время рыбным рынком, происходили театральные представления. Сюжеты представлений были, конечно, самые жалкие произведения местного творчества; но актеры, все больше рыбаки, фантастически и необыкновенно разодетые, играли превосходно. Вечером устроилось еще шествие с факелами, на котором я особенно угодил публике тем, что несколько раз выстрелил из ружья.

«Посмотри, господин, какая великолепная „фантазия“; выстрели еще разок», — просил меня народ. Я удовлетворил их желание и тем вызвал всеобщее удовольствие.

10 мая. В последнее время несколько раз охотились мы на кабанов, которых множество водится в камышах у берегов озера; однако нам ни разу не удалось убить ни одного, несмотря на то что мы четыре раза ходили на охоту и стреляли по трем громадным свиньям. Арабы говорили нам, что эти бестии крайне опасны и приходят в самое ярое бешенство. Третьего дня служитель Али подстрелил ночью полосатую гиену, подходившую к падали. Кроме того, мы не раз охотились на лисиц и почти каждый раз убивали нескольких.

25 мая мы выехали из Материе и возвратились в Дамиат, где я поселился на своей прежней квартире. Пожив тут некоторое время, я ознакомился со своим жилищем очень близко. Дом был двухэтажный, высокий и местами почти вовсе развалился. Внизу находились магазины, в которых сложено было несколько сот центнеров риса. Двери и окна магазинов и квартир выходили в просторный двор, из которого двое ворот вели на улицы города.

Каждый из флигелей имел посередине широкий коридор, освещенный сверху, но, впрочем, довольно сумрачный, в него выходили все двери каждого из отдельных помещений. Эти двери, выходившие в коридор, были защищены от посторонних глаз частой решеткой. Любое семейство жило отдельно, и к нему вхожи были только известные друзья и близкие знакомые. Все здание имело какой-то мрачный, таинственный и монастырский характер. Я никогда не мог узнать, кто жил по ту сторону двери в противоположном коридоре; соседей своих распознал мало-помалу, да и то только потому, что очень уж усердно за ними шпионил и находился притом на самой высокой террасе, с которой видна была большая часть остальных помещений. В первой квартире помещалась греческая капелла, во второй жили принадлежавшие к ней духовные лица, которые в то же время занимались обучением детей; две квартиры были заняты левантинскими семействами, и, наконец, в пятой жил я; за мною жили еще другие арабские христиане и отец европейца Филипони, о котором я уже говорил прежде.

К последнему я отправился без всяких церемоний. Это был простой итальянец, живший холостым и ведший свое хозяйство на редкость беспорядочно. Филипони состоял писарем при трех различных вице-консулах Дамиата. О своем прошлом он говорил неохотно. В Константинополе у него было хорошее место, порядочный доход, но там, на его несчастье, как он говорил, познакомился он с молодой, чрезвычайно красивой итальянкой, которая, впрочем, была уже помолвлена с другим, влюбленным в нее, и увез ее в Смирну. Родственники девушки преследовали его, он вынужден был спасаться бегством и приехал наконец в Египет.

Он долго жил в Александрии, но впоследствии вместе с женой, которая тем временем родила ему двух сыновей, переехал в Дамиат. Как ему здесь жилось с ней, он никогда не рассказывал, но зато поведал мне охотно, каким образом ему удалось наконец отвязаться от этой женщины и отправить ее обратно в Константинополь. Теперь он существовал в Дамиате на крохотное жалованье — до 20 талеров в месяц. Мы часто приглашали его к себе распить бутылку вина, и, когда благородный сок винограда достаточно располагал его к веселью и откровенности, мы поддразнивали его словами: «Господин Филипони, выпьем стаканчик за здоровье вашей супруги!» Тогда он поспешно наливал себе стакан нильской воды и выпивал его, приговаривая: «Для такой цели не стоит тратить благородное кипрское вино».