Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд - Страница 70

Женщины разукрасили себе ожерельями из янтаря, отдельные куски которого часто были полдюйма в диаметре, из кораллов и стеклянных бус голову, шею, руки и волосы. Некоторые же из них вплели себе в волосы толстые медные кольца или носили их продетыми в носу; но одна из этих красавиц перещеголяла их всех: она носила в волосах совершенно необыкновенный убор — от 12 до 15 медных наперстков и закидывала иногда свою голову с чисто европейской претензией нравиться, для того чтобы производить весьма жалкий и прозаический звон наперстками.

Девушки и женщины были прикрыты только платком, обнимавшим их бедра, остальное же тело было совершенно обнажено. Они все без исключения были безукоризненно хорошо сложены и выказывали зубы такой необыкновенной чистоты и правильности, что не одна европеянка позавидовала бы им. Столь же красивы, как и зубы, были черные глаза красавиц, а у молодых полная и действительно пластично сложенная грудь. Одежда невольниц и маленьких девочек состояла из короткого передничка; мальчики ходили совершенно голые.

Мне было приятно разговаривать с этими детьми природы. Точные изображения Библии воспроизводятся ими во всей их чистоте, но нимб, в котором представляется ребенку пасущий овец Иаков или черпающая воду Ревекка, к сожалению, исчез. И теперь, как прежде, можно видеть пастуха, стоящего с посохом или копьем у своего стада; и теперь, как прежде, подходит к реке девушка со старинными сохранившимися сосудами почерпнуть воды; и теперь, может быть, так же завертывается она в складки своей одежды, как и несколько тысяч лет назад, но все это может казаться библейским только издали. Если подойти поближе, вся эта патриархальная картина исчезает в тумане: жирный запах в высшей степени грязной «библейской» одежды чувствительнее для нас, чем это могло быть при чистоте нравов наших праотцев. Фантазия входит в более узкие рамки, несмотря на то что какой-нибудь старец приглашает нас в свою хижину точно такими же словами, какими некогда Авраам приглашал к себе странствующих ангелов.

Прежде всего я показал женщинам бусы. Они понравились им, но были слишком хрупки. Потом подал я им свое зеркало и был вознагражден за него нескончаемыми криками радости. Зеркало переходило из рук в руки, от женщин к мужчинам и от них опять к женщинам и, казалось, служило всем, в особенности женщинам, несказанной забавой. Я получил его обратно только тогда, когда все они по нескольку раз рассмотрели внимательно свои не слишком красивые, а скорее неправильные черты лица. Некоторые красавицы, как это ежедневно полагается, намазали себе кожу коровьим маслом, и одна из них примешала еще к нему толченого корня куркумы, что придавало ее лицу желтый, шафранный цвет. Она не переставала смотреться в зеркало и, казалось, с таким же удовольствием любовалась своим желтым цветом лица, с каким любуются некоторые из моих прекрасных соотечественниц «искусственным» цветом своих нежных щечек.

Наконец я принес естественную историю Каупа и показал им на картинках людей и зверей. Крики удовольствия раздавались каждый раз, как я развертывал перед ними изображение какого-нибудь знакомого им животного. Замечательно то, что они, никогда даже не слыхавшие о картинах, тотчас же узнавали всякий порядочный политипаж; они каждый раз умели то жестами, то подражанием голоса или описанием наружности представить мне точные признаки нарисованного животного. Больше всего понравились им изображения людей. Изображение же негра послужило предметом бесконечных острот и неудержимых насмешек.

К вечеру оставили мы этот счастливый люд и пристали после нескольких часов пути к маленькой деревушке, лежащей неподалеку от Россереса. Тут узнали мы, что знакомый наш, Али-бей, возвратился из своего путешествия в Кхассан и лежит, больной, в Россересе.

Сегодня в пути мы видели по правому берегу реки только пальмовый лес, в котором редко живут дикие звери. На другом берегу могло быть иначе, потому что вечером несколько раз раздавался голос «лютого зверя»; вероятно, он был голоден и злился на бакару, которая лишила его добычи, быков и диких коз номадов и увела их в безопасные места.

Рано утром явились двое слуг Али-бея и от имени своего господина просили нашего доктора навестить его. На случай, если бы мой товарищ захотел ехать верхом, они привели отлично оседланного жеребца. Но доктор, пользуясь попутным ветром, предпочел сделать этот визит на лодке и посетил полковника тотчас же по приезде нашем в Россерес.

Али-бей лежал в выстроенной на самом берегу рекубе, больной в лихорадке, но ему становилось уже лучше, а с помощью некоторых лекарств он скоро выздоровел.

От него мы узнали подробнее о его путешествии. Он взял с собой для прикрытия со стороны Фассокла 250 солдат из негров, но, несмотря на это, на него все-таки напали свободные негры горы Таби. По его показанию, более 2 тысяч негров напали на его отряд, и пятерых из них убили. Хотя на стороне темнокожих от 25 до 30 человек были убиты пулями солдат, но они нисколько не устрашились битвы, напротив, с полным презрением смерти бросались на штыки солдат, хватали их руками и подымали их с трумбашем над головами последних. Полученные ими раны они посыпали землей, чтобы остановить кровотечение, и, несмотря на них, продолжали драться. Наконец они все-таки не устояли против огнестрельного оружия, и Али-бей беспрепятственно достиг золотых рудников Кхассана. С каким ожесточением дрались они, можно было видеть по убитым: один унтер-офицер получил более 20 ран копьем.

На обратном пути бей взял с собой еще 50 солдат и велел отпустить каждому из них по 50 патронов. На этот раз обратное путешествие совершилось без препятствий. Место битвы было снова найдено, но не нашли на нем ни одного трупа, и это послужило лишь новым доказательством того издавна существующего, ни на чем не основанного мнения, что все свободные негры людоеды. Али-бей, человек вообще здравомыслящий, теперь сам твердо и непоколебимо поверил этому. Добряк был бесконечно рад, что ему удалось уйти целым и невредимым из этой «чертовой страны», и он уверял нас, что при нашей малочисленности привести в исполнение запланированное нами путешествие из Фассокла в Кхассан было безумием. «Советую вам, — сказал он нам на ломаном итальянском языке, — не ходить в эти от Сотворения мира проклятые Богом страны, где вы легко можете лишиться вашей шкуры; конечно, если, несмотря на все мои предостережения, вы хотите сумасшествовать, то это другое дело».

Россерес, прежняя столица королевства Фунги, лежит на правом берегу Голубого Нила на расстоянии доброй четверти часа от нее, на несколько минут южнее 12° с. ш. Со стороны реки город, в настоящее время едва заслуживающий своего названия, ограничен необозримым, почти непроницаемым пальмовым лесом, с остальных же трех сторон довольно заросшими степями. В настоящее время Россерес представляет только как бы соединение нескольких местечек, разделенных между собою полосами полей или степей и носящих отдельные названия. С тех пор как стоявшее здесь прежде войско перевели в Фассокл и Кхассан, базары опустели и торговля стала незначительна. Видны только токули, но ни одной танаки. Первые во избежание пожаров построены очень далеко друг от друга, а потому город кажется больше, чем он на самом деле. Число жителей насчитывает 2 тысячи человек. Самое положение города невыгодно. Он расположен на нескольких холмах и страдает недостатком воды. Каждый вечер встречается множество женщин и ослов — обычных переносчиков тяжестей суданцев, — тянущихся длинной вереницей к реке, чтобы достать воды, необходимой для питья. Россерес мертвен и неприветлив.

В это время жители местечка страшно боялись макатов. Они сожгли пальмовый лес, чтобы уничтожить верное убежище своего страшного врага, и выстроили себе частью на другом берегу реки, частью на островах, омываемых этим же потоком, легкие соломенные хижины, чтобы при первом появлении вражеских воинов иметь возможность убежать туда. Но они, к величайшему благополучию бедных обитателей этих стран, вовсе и не появились — напротив, опустошив несколько пограничных деревень, снова удалились; быть может, это было вызвано тем, что они услыхали о приближении целого батальона негритянского войска, который шел на них из Сеннара.