Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд - Страница 92

Странно, что эти источники, которых насчитывают до семи, почти все появляются на вершине не очень низкого, конически заостренного песчаного холма. Предполагают, что они минеральные и целебные. Насколько это справедливо, я не знаю. Правда, я сам видал, как источники эти время от времени сильно пенились и выделяли газовые пузыри.

Хотя растительность здесь и не обильна, но мы все-таки находили вблизи источников множество следов диких зверей, среди которых видели преимущественно следы гиен и антилоп. Работавший в саду араб рассказывал нам, что почти каждую ночь являлись гиены поедать труп павшего вблизи сада верблюда. Вследствие этого Гейглин прилег вечером на песчаных холмах и после непродолжительного ожидания действительно убил одного из подкравшихся хищных зверей.

1 декабря. Из Аэуна-Муса вышли мы пешком и пошли вдоль морского берега собирать раковины. В полдень прибыли мы к карантинному домику, выстроенному против Суэца на азиатском берегу, но принуждены были ждать целых два часа, несмотря на даваемые нами в течение более получаса сигнальные выстрелы, пока начальнику карантина заблагорассудилось переправить нас по ту сторону, в Африку. Бауэргорст ожидал нас у гостиницы, стоя уже перед своим оседланным верблюдом, и вскоре затем оставил Суэц и поехал вперед в Каир. Мы же, напротив, решили остаться здесь еще на несколько дней, чтобы поохотиться за редкими птицами, которых мы видели там и сям на море. Между ними особенно привлекала нас одна порода чаек, с красивой серебристо-серой спиною, белыми шеей и головой и розовато-красным брюшком, иногда появляющаяся и в Европе.

Только 5 декабря после обеда при сильном холодном северном ветре оставили мы Суэц, чтобы возвратиться в Каир. Мы доехали до станции № 12 и на другое утро продолжали путь наш далее. Погода стояла такая же неприятная, как и третьего дня. К аассру мы проехали станцию № 8. Вице-король именно в это время проживал в своем пустынном замке.

На зубцах «белого дома» развевались красные шелковые флаги с белым полумесяцем и звездой, символами Египта, посередине. Пустыня кишела всадниками, солдатами, слугами, конюхами и лошадьми паши; втайне же они, наверное, проклинали странные прихоти своего господина.

На станции № 6 мы остались ночевать. Начальник станции зашел к нам засвидетельствовать свое почтение; мы пригласили его выпить стакан вина, и он с такой готовностью и добросовестностью поддался на наше приглашение, что в короткое время все остатки наших запасов перешли в его ненасытную утробу. Позднее присоединился к нам со многими служителями своего гарема шейх бедуинов Хейр-Аллах из племени аулад-али, живущего в пустыне в стране Неджилэ (города Нижнего Египта). Мы пригласили его войти и выпить с нами чашку кофе и выкурить трубку. Он принял приглашение и просил о взаимном посещении. При этом случае я заговорил о давно проектированном мной путешествии в оазис Сиба или Сива. Шейх Хейр-Аллах сказал мне, что он хорошо знаком с шейхом оазиса, и вызвался сам проводить меня туда. Проект мой, однако, не удался. Но если кто-нибудь из моих многоуважаемых читателей вздумал бы посетить храм Юпитера Аммонского, то я советую ему отправиться прежде всего к шейху Хейр-Аллаху и с ним совершить это путешествие, в высшей степени опасное вследствие разбойничьих набегов многих племен бедуинов.

7 декабря. Погода была целый день до того отвратительна, что мы очень обрадовались, когда после полудня показались из-за тумана минареты мечетей Каира. От души радуясь, что снова так близки к Махерузету, мы рысью подъехали к Эзбекие, так скоро, как только хотели бежать наши верблюды. Тут встретился нам араб с мулом, на которого навьючил другого, павшего, чтобы закопать его в пустыне. Он своей ношей совсем загородил нам узкую дорогу, и это побудило меня к насмешливому, но вместе с тем, как я скоро заметил, и очень глупому вопросу: «Что, друг мой, покойник твой умер как мусульманин?» Недолго думая, он ответил: «Нет, сударь, потому что покойник был христианин». Этим метким ответом он вызвал в нас веселое расположение духа, которое ничем впоследствии не нарушалось. С закатом солнца прибыл я в наше жилище, приветливо встреченный моим хозяином, слугою Мансуром, львицей Бахидой, обезьянами и другими животными.

Заключение

Рассказ мой приближается к концу. Зима привязала меня к Египту; при моем расстроенном здоровье я не смел и думать вдруг подвергнуть себя дурному влиянию сурового климата нашего отечества. А приятное общество любезных моих соотечественников сокращало время.

Рано утром 9 декабря сидели мы у себя дома на «улице шакалов» за кофе. Гейглин провел у нас ночь, так что все наше веселое синайское общество было в сборе. Чубуки[149] дымились. Мы разбирали только что совершенное путешествие во всех подробностях, как вдруг служитель наш Мухаммед доложил нам, что двое каких-то незнакомцев желают переговорить с нами. Один из них был наш француз из Тора, который благодаря портному, сапожнику, белошвейке, парикмахеру и кто знает еще кому преобразился в совершенного джентльмена и вследствие этого снова был неузнаваем; другой отрекомендовался нам пастором доктором Либетрутом из Виттенберга, с просьбой сообщить ему необходимые сведения относительно предстоящего путешествия на Синай. Я упоминаю о знакомстве с этим господином потому, что с ним связано мое последнее путешествие в Египте.

После довольно продолжительной беседы пастор пригласил меня отправиться к нему в гостиницу, Hotel du Nil, чтобы там вместе отобедать. Мы вошли в довольно многолюдную гостиную, в которой сегодня были в сборе французы, итальянцы, немцы и англичане. Никто, кажется, не обратил внимания на мою особу, одетую в восточный костюм; меня, вероятно, приняли за переводчика, приглашенного каким-нибудь путешественником. Сначала говорили по-французски, затем некоторые стали беседовать по-немецки; причем я имел случай познакомиться с моими соотечественниками. Заинтересовавшись беседой двух молодых людей, из которых в одном тотчас же можно было узнать художника, я вступил с ними в разговор и узнал, что один из них был граф Шесберг из рейнских провинций Пруссии; другой Гильдебрандт, придворный художник короля прусского. Граф в сопровождении пастора побывал в Малой Азии и в Палестине, а теперь хотел проехать через Верхний Египет, чтобы поохотиться и en passant[150] осмотреть памятники. Когда мы познакомились короче, он так дружески пригласил меня на эту охоту, что я не мог отказать и, таким образом, еще раз вернулся на юг.

Вечером того же довольно замечательного для меня дня мы сошлись опять у австрийского императорского генерального консула господина фон Губера. Только сегодня познакомился я лично с достойным покровителем австрийских подданных, который всегда выказывал готовность подать руку помощи всякому немцу; его имя и его благородный характер давно уже были мне известны. Господин фон Губер оказывал мне свою помощь при всяком удобном случае, и я столько раз имел доказательства его доброты, что считаю своею священной обязанностью еще раз открыто выразить ему мою глубочайшую признательность. Несмотря на то что я был для него иностранцем, я так много пользовался покровительством Австрии, что не могу достаточно нахвалиться. Мы провели вечер чрезвычайно приятно у этого любезного хозяина.

Наш добрый пастор был отличнейший и, наверное, очень ученый человек, но для Египта, к сожалению, слишком стар. Редко встречал я такого нерешительного путешественника. Что он задумывал сегодня, наверное, передумывал завтра. Спрашивая постоянно совета у всякого, он не следовал ни одному и вследствие этого постоянно находился в каком-то трусливом колебании. Я употреблял всевозможные старания, чтобы снабдить его всем необходимым для его путешествия, и все-таки провозился с закупкой разных вещей целую неделю. 17 декабря, невзирая на наши предостережения, он выехал из Каира в чрезвычайно дождливую погоду. Провожатые верблюдов, привезшие нас обратно с Синая и известные уже нам как честные и хорошие люди, были отрекомендованы ему мной. Он, казалось, был очень доволен, что нашел верных людей, а между тем, несмотря даже на наше неодобрение, взял других и отправился с ними в путь. Через несколько дней он возвратился назад в Каир, заболевши от досады, непривычных трудов и постоянно неблагоприятной погоды. Он доехал только до Суэца и был совсем измучен своим негодяем драгоманом, мальтийцем, еще более, чем погонщиками верблюдов. Эти отвратительные люди делали среди пустыни все, что хотели, с человеком, неспособным к сопротивлению. В Каире он заболел, пролежал несколько недель в постели и своим выздоровлением был обязан единственно стараниям моего друга, отличного врача и человека доктора Бильгарца.