Хозяин бабочек (ЛП) - Олейник Тата - Страница 47

Акимыч вернулся через десять минут.

— Никаких чакалов на аукционе никогда не продавалось, в истории сделок их нет. На форуме по поиску — десяток упоминаний, я так понял, что это какой-то квест рядом с Ся-Мином, там квестовый чакал добывают для какого-то важного непися. Но о том, что его кому попало можно скармливать, — о том ни слова.

— Ты все равно второй припрячь подальше. — сказала Ева, — Конечно, это вещь, которая совершенно не нужна самим игрокам, но наверняка тут много найдется таких, которые мечтали бы подарить что-то подобное дружественному неписю. Или, скажем, если преподнести его, допустим, императору… Нет, Ним, ты оставшийся чакал береги! Как представлю, что мы их слопали девятнадцать… без толка и без смысла…

— Шесть штук все-таки не совсем без толка и без смысла, — сказал Акимыч, кивая на наших неписей.

Тут Лукась поднялся, подошел ко мне и, откашлявшись, встал на одно колено.

— Сир Нимис!

— Люк, я так заикой стану. Не валяй дурака!

— А я, — обычным сварливым голосом сказал Лукась, — попросил бы не перебивать меня, когда я выражаю формальную глубокую благодарность.

— Хорошо, хорошо, твоя взяла!

Я поднял ладони в извиняющемся жесте и развернулся к портье.

— Сир Нимис, наше знакомство некоторое время не казалось мне большой удачей. Но теперь, получив от вас дар, достойный императора…

— Трех императоров, — вставил Акимыч.

—… я хотел бы выразить вам свою глубокую признательность и принести заверения в том, что вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку.

— Спасибо, Люк, — сказал я, — я очень тронут, но ты же понимаешь, что все это вышло совершенно случайно? Впрочем, — спохватился я, —если бы мы знали о свойствах этих персиков, мы бы все равно вам их с Гусом скормили, можешь не сомневаться.

Я немножко побаивался, что впечатленный Лукась будет еще долго теперь изъясняться со мной столь же торжественно и почтительно, но беспокоился я зря. Уже через пять минут я выслушивал жалобную нотацию о людях, которые подтаскивают к себе все соусники, а другим потом приходится за ними через весь стол тянуться.

Церемония состоялась на террасе, выходящей на пустынное скальное плато с дивным видом на заходящее солнце. Большое, круглое и красное, оно, не спеша, лезло за горизонт, отбрасывая на лица, одежды и каменные плиты то огненные, то карминные всполохи. Монахи сидели рядами и на ступеньках, и на скале, чуть ли не до самого обрыва, а нас приткнули на, как я понимаю, весьма почетные места у перил галереи. Никаких паломников — ни игроков, ни неписей — тут не было, видимо, церемония предназначалась лишь для посвященных. Из дверей, ведущих на террасу, несколько служителей вынесли плоские носилки с деревянным низеньким сиденьем. Прислоненная к спинке сиденья на носилках сидела мумия. Мне так показалось. Сухие желтые ручки, ссохшееся тельце, с костей которого свисали белые тряпки одеяния, на месте лица — совершенный череп с темными запавшими глазами. Молитва, похожая на пение, сопровождала этот печально-парадный выход. Сен-До на коленях прополз по террасе к носилкам, держа на вытянутых руках столик на коротких ножках. Другой священник, также ползком, придвинулся, опустил на столик перед настоятелем блюдо. С моего места было плохо видно, но, кажется, на блюде лежал чакал. Под продолжающееся бормотание молитв оба монаха нарезали чакал ломтиками, а потом стали пропихивать эти ломтики палочками сквозь ссохшиеся губы мумии. Смотреть на это было неловко.

— По-моему, — прошептал Акимыч мне на ухо, — у них вместо настоятеля — давно труп. Может, они не заметили?

Нафаршировав мумию чакалом, монахи не прекратили издеваться над покойным. Зачем-то содрали с его плеч и груди белые полотнища. Зрелище стало еще кошмарнее. Потом Сен-До встал за спиной мертвого настоятеля, а второй монах вложил настоятелю в сморщенный кулачок какой-то длинный темный предмет, сверкнувший в красном свете солнца. И — невероятное дело! Сухая обезьянья лапка вдруг задвигалась, медленно поднялась в воздух, а потом ткнула темным предметом куда-то ниже груди. В ту же секунду Сен-До выхватил невесть откуда взявшийся изогнутый меч и одним движением отрубил настоятелю голову. Голова по высокой дуге пролетела над ступенями, осыпая камень гроздьями темно-красных капель, и подкатилась к нам, ощерившись в смертном оскале. Лукась взвизгнул.

И тут отрубленная голова нам подмигнула. После чего, как кошмарный колобок, покатилась обратно к своему хозяину, подпрыгивая на ступеньках. Последним прыжком она ловко наделась на торчащий из мумии кровавый ошметок, и я даже, вроде, сквозь молитвенный речитатив услышал скрип, с которым череп навертелся на хребет. По телу настоятеля пробежала словно бы цепная молния, пробиваясь то тут, то там резкими вспышками золотисто-серого цвета. В этот момент солнце решило напоследок посиять, как следует, и даже на удалении мы увидели, как кожа сперва бледнеет, потом розовеет, как округляется костяной лик, как распухают и наливаются алым губы, как мертвенный блеск сменяется светом жизни. Речитатив сменился на восторженные восклицания вразнобой. Настоятель легко вскочил с носилок, сбежал по ступенькам, поднял к небу руки и застыл в лучах — юный, золотистый и, наверное, очень красивый, правда, я в мужской красоте не очень разбираюсь. На вид ему сейчас было лет восемнадцать — не больше.

Дети мои, — обратился он к монахам, многие из которых были вполне пожилыми и даже старыми, хотя их лица и расплывались сейчас от младенчески-счастливых улыбок, — дети мои! Велики грехи мои, огромна слабость моя. Любовь к вам и забота о вашем благополучии приковали меня к этому миру тяжелыми оковами. И все же я рад снова видеть и слышать вас, как должно, ибо сожаление о содеянном было бы ничуть не меньшим грехом. Но прежде всего, я должен расплатиться с долгом, который тяготит меня. Пусть те, кто принес мне дар неба, подойдут и зададут мне свой вопрос. Каков бы он ни был — я дам ответ!

Посланцы неба, спотыкаясь и неуклюже переступая через первый ряд монахов, выбрались на площадку, старательно обходя кровяные кляксы, и встали перед настоятелем. Пока Ева довольно сбивчиво и торопливо объясняла, что нам надо, мы пытались приманить поближе Хохена, который, как на грех, слонялся по дальней стороне террасы и плевать хотел на всякие церемонии. Только когда мы отбежали чуть ли не на самый край обрыва, он все-таки соизволил притопать поближе.

— И нам нужно узнать место, где человек, которым когда-то был этот дух, родился в своем…эээ телесном обличии. — наконец закончила сложно формулировать Ева.

Маленький алый рот настоятеля слегка растянулся, кажется, он так улыбался. Наверное, просто порядком отвык это делать.

— Возможно, — продолжила Ева, — в каких-нибудь древних свитках мы можем что-то выяснить. Нам известно, что сейчас его называют Хохен, что жил он очень давно и был то ли царем, то ли князем, а потом он был в заключении у лис…

— Нам не нужны свитки, чтобы узнать истину, — ответил настоятель, — ибо истина перед нами. Приблизься ко мне, несчастный дух!

— Ну, да, — негромко сказал мне Акимыч секунд через десять, — приблизься… конечно… плохо он нашего Хохена знает.

Настоятеля непослушание Хохена, казалось, не смутило: он сам подошел к доспехам, внимательно осмотрел их, а потом положил ладони на нагрудник. На Хохена это панибратство никакого впечатления не произвело, он все так же стоял столбом, а вот настоятелю, судя по всему, приходилось несладко. Тело его содрогнулось, голова откинулась, из горла вырвался протяжный стон. Оттолкнувшись от Хохена, настоятель чуть не упал назад, но его подхватил успевший метнуться вперед Сен-До. Настоятель сжал виски пальцами так, словно пытался раздавить себе череп, и какое-то время стоял, тяжело дыша. Наконец он опустил руки. Голос его был теперь глух и печален.

— Сколько зла, сколько ярости, сколько ненависти, сколько пустоты. Выше этих гор жажда отмщения тех, кому этот посланец мрака принес неисчислимые муки. Тысяча дней поста и молитв лишь немного помогут мне мне забыть ту боль, которую я сейчас испытал.