Приручить Сатану (СИ) - Бекас Софья - Страница 41

— Да, я Вас понял. Так никогда один человек не сможет полностью понять, что творится в душе у другого. Что одному кажется естественным, другому кажется абсурдным.

На кухне повисла тишина. Ранель снова углубился в свои мысли, и Ева случайно пустила взгляд на книгу, скромно приютившуюся на краю стола. «О. Ранель Гутанг. Обезьяна, заключившая договор с Дьяволом», — было написано на корешке косыми толстыми буквами.

— Это Ваша книга? — с удивлением спросила Ева, машинально потянувшись рукой к томику. Мужчина вздрогнул, но на немой вопрос девушки коротко кивнул, и Ева с интересом подтянула к себе книгу.

— Да, моя, — растерянно пробормотал он, наблюдая за тем, как глаза девушки жадно бегают по многочисленным строчкам. — Но это всё, — он неопределенно махнул рукой в воздухе, указывая на книгу, — ничто иное, как очень искусная игра слов ради одноразовой шутки. Не будьте так наивны и, я Вас умоляю, не воспринимайте её всерьёз.

— Не умаляйте своих достоинств, — пропустила мимо ушей его предостережения Ева. — Пусть будет так: Вы написали книгу ради шутки, что уже само по себе смешно. Но ведь должен же кто-нибудь посмеяться над Вашей шуткой, иначе зачем Вы её создавали?

— Смотрите, чтобы потом не посмеялись над Вами… — тихо заметил Ранель, но Ева так и не поверила в серьёзность его слов.

Девушка погрузилась в чтение, и мужчина, не смея её отвлекать, прошёлся взглядом по пустой безжизненной кухне. Всё аккуратно стояло на своих местах: педантично расставленные тарелки блестели безукоризненной чистотой и, казалось, периодически сверкали в полутёмном ночном воздухе, заставляя ярых противников порядка возмущённо отводить глаза в сторону; на мраморной столешнице днём с огнём нельзя было найти даже самой маленькой и незначительной крошки, отчего поверхность выглядела очень ненатурально и неестественно, и тогда редкий посетитель делал неправильный вывод, что сюда переехали совсем недавно. Ранель с грустью припомнил такой же порядок и в коридоре, и в комнате, и в ванной, и ему не составило труда понять, какой образ жизни ведёт Ева: от квартиры слишком явственно веяло одиночеством. Ни родных, ни друзей, ни любимых — никого.

— Знаете, — всё-таки нарушил тишину Ранель, и девушка мгновенно вынырнула из воображаемого литературного мира, — я всё думаю над Вашими словами… По поводу моей жены, я имею в виду. Вы всё верно сказали. Я помню, как впервые её встретил: я подписывал договор, и тут вошла она, такая гордая, красивая, сильная… Они все там гордые — и я тоже гордый, — потому что добились своего положения, начиная с низов. Кроме него: он исключение. Я помню, как она на меня посмотрела: и по-доброму, и насмешливо одновременно, а я ничего не мог тогда сделать и, помню, тогда подумал, что я никогда не встречал и ни за что бы не встретил подобной женщины на нашей бренной земле. Помню, во мне в тот момент проснулась такая решимость… Даже не знаю… Я был уверен на все сто процентов, когда подписывал контракт, потому что мне нечего было терять, а после того, как она вошла, я был готов расписаться хоть под десятью такими контрактами ради одной только возможности чувствовать на себе её и добрый, и насмешливый взгляд. Я был не первый в своём роде… и всё же я смог её чем-то заинтересовать, уж не знаю, чем… Частенько по вечерам, после работы я отдавался во власть творчества и писал, писал, писал… Однажды она зашла ко мне и попросила почитать. Точнее, как, попросила — просто взяла в руки мою тетрадь, а я не нашёл в себе сил и желания ей перечить. Ей понравилось, и потом она стала приходить ко мне чаще. А потом я вдруг осознал, что далеко не к каждому она вот так вот заходит… Какое это было счастье! Я никогда не чувствовал себя таким счастливым. И тогда я стал писать больше, чтобы только она заходила ко мне почаще и подольше читала. Однажды я попросил её почитать вслух — я специально выбрал самое длинное и красивое произведение, — и она на удивление согласилась. Как Вы сказали? «И голос у Вас такой красивый: музыкальный, мелодичный»… Как Вы правы! Это было волшебно… Я-то не умею говорить: все слова остаются на бумаге. А сколько писем я написал ей в порыве душевной тоски, когда сердце ныло от безысходности и в грудной клетке зияла огромная дыра… Она все их хранит и часто перечитывает перед сном, а мне это не нужно, потому что я знаю их наизусть…

Он долго ещё говорил, а Ева, незаметно улыбаясь про себя и не смея прервать его неожиданной вдохновлённой речи, всё думала, как счастливы были бы люди, если бы каждый отзывался о своём любимом так, как говорил Ранель о своей жене.

Наконец, он замолк и, смутившись, низко опустил голову, пряча взгляд от сидящей напротив девушки. Ева тоже смутилась, хотя, по сути, смущаться ей было не из-за чего, однако она почувствовала, что подобные откровения непривычны Ранелю и что он уже готов пожалеть о своих словах, поэтому, когда мрачная тень пробежала по его посуровевшему лицу, поспешно добавила:

— Знаете, всегда очень приятно слышать, когда кто-то так отзывается о своих родных. Я рада за Вас, — Ранель хмуро кивнул, сведя густые чёрные брови к переносице, и Ева решила сменить тему разговора. — Могу я оставить у себя книгу на некоторое время?

— Чем она Вас так заинтересовала?

— Если быть честным, мне любопытно узнать Вас с другой стороны, а именно с той, с которой Вас знает Мария. Ведь, если Ваши работы обратили на себя её внимание, я думаю, они действительно того стоили.

— Вполне может быть. Давайте я положу её Вам на стол.

Ранель мягко, но при этом настойчиво забрал книгу из рук Евы и мгновенно растворился в темноте коридора. Девушка осталась одна. Столь насыщенная беседа в поздний час совершенно вымотала её, и она, облокотившись головой о стену, сразу же провалилась в сладкое забытьё.

На этот раз ей снилось, что она идёт где-то в горах: две узких железнодорожных колеи карабкались по серпантину бок о бок куда-то наверх и вскоре терялись из виду в густом тумане. У края обрыва проходила едва заметная тропинка — одно неосторожное движение, и можно было сорваться, полететь без воли и желания туда, где далеко-далеко внизу спали в тумане высокие чёрные сосны. Горы большими круглыми шапками возвышались друг за другом в шахматном порядке, и все они тонули в белой пушистой вате сошедших с неба на землю кучевых облаков. Ева подняла голову вверх: там всё было белым-бело и ничего не видно. Немного потоптавшись на месте, девушка развернулась в ту сторону, где спали в низинах тёмно-зелёные деревья, и неспешно пошла между двумя железнодорожными полотнами. Спустя какое-то время ей послышался стук тяжёлых колёс о громоздкий металл, и этот грохот разнёсся лже-громом по ущельям, отразился многократным эхом от каменных скал и утёсов; возможно, ей только послышалось, однако этого хватило, чтобы Ева сразу перешла на узенькую, еле различимую тропу у самого края. Вообще, она плохо представляла себе, как тут может проехать не то что два, а один поезд — настолько узкой была опоясывающая горы дорога, по которой она шла. Задумавшись, Ева оступилась, и её нога соскользнула вниз; она еле успела перенести центр тяжести вправо; с трепыхающемся где-то в горле сердцем она смотрела, как исчезают скатившиеся вниз мелкие камушки.

Вдруг где-то совсем близко прозвучало два пронзительно громких паровозных гудка. Они зазвенели у Евы в ушах, и та лишь в последний момент успела сообразить всю катастрофичность ситуации: два железных тяжеловоза неслись друг другу навстречу на огромной скорости, которую не собирались сбавлять. И ей совершенно некуда было отступать: позади — пропасть, спереди — скала, а между ними — две сумасшедшие силы, которые сотрут тебя, как две каменные пластины, в порошок, не оставив после себя ничего, кроме названия.

Грохот приближался. Ева отошла максимально далеко от дребезжащих железных дорог, насколько это было возможно, хотя расстояние, на которое она отодвинулась, равнялось в лучшем случае двум сантиметрам. И вот из-за углов выскочили, словно два саблезубых тигра, желтоглазые локомотивы поездов; с бешеным свистом и рёвом они летели друг другу навстречу, тщетно пытаясь сдержать скорость, и один из них задел Еву. Точнее не задел, а просто снёс; девушка пошатнулась и, хватая руками воздух, полетела вниз, в пропасть, словно капля воды во время проливного дождя. Она видела, как столкнулись поезда: тот состав, что шёл ближе к скале, превратился в груду железа, напоминая смятую жестяную банку из-под газировки, а второй, что столкнул Еву, полетел вслед за ней, сойдя с рельс. Это было страшное зрелище: по закону притяжения локомотив падал быстрее, и девушка с ужасом наблюдала за стремительно летящим на неё поездом.