Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Булыга Сергей Алексеевич - Страница 449

Большой радостью были для матери письма самой Марии, составленные с большой тщательностью и поступавшие с такой же регулярностью, с какой стрелки часов обходят циферблат. Не менее радовали ее и приложенные листки с письменными упражнениями, даже если в них содержалось по несколько простительных ошибок. Было ясно, что Мария продолжает жадно искать во всем материнского одобрения и постоянно думает о ней. Эта мысль проливалась бальзамом на страдающую душу Екатерины.

Глава 21

1526–1527 годы

Казна Генриха пустела, но он продолжал без счета швырять деньги на придворные развлечения. Турниров устраивали не так много, но он настоял на том, чтобы один состоялся в четверг на Масленой неделе, хотя погода обещала быть холодной. Такие незначительные неудобства не заботили короля. Подмораживало, и Екатерине вовсе не улыбалось долгие часы сидеть на королевском балконе, наблюдая, как король и другие рыцари преломляют копья и сходятся врукопашную. Но возражать было бессмысленно. Генрих хотел, чтобы она присутствовала и болела за него. А он, как много раз бывало прежде, наденет символ ее благосклонности и будет сражаться за ее честь. Это она ценила и, учитывая, что их брак стал одной видимостью, не хотела упустить случай побыть в центре внимания.

Фрейлины надели на Екатерину самое теплое платье и киртл с подбитыми мехом рукавами, а сверху – просторную шерстяную накидку на собольем меху. Голову защищал белый меховой чепец и капюшон накидки. Выйдя на улицу, к турнирной площадке, она надела плотные, украшенные вышивкой перчатки на толстой подкладке. Бланш де Варгас вышла чуть раньше, чтобы заботливо положить завернутый в ткань нагретый кирпич рядом с подставкой для ног, а когда королева прибыла на балкон, то обнаружила рядом со своим креслом весело пылавшую жаровню. Тепло одетые фрейлины собрались вокруг нее, пар от их дыхания туманил воздух.

Ждать начала аплодисментов и приветственных криков пришлось недолго. Появился Генрих в великолепном турнирном костюме из золотой и серебряной парчи, расшитой золотом. Екатерина разглядела на шелке изображение сердца, охваченного пламенем, а над ним слова: «Признаться не осмелюсь». И похолодела не только от пронизывающей февральской стужи.

Конечно, это ничего не значит – всего лишь метафора, как и девиз, который красовался на попоне коня Генриха на другом турнире. Когда это было, года четыре назад? И в тот раз никаких оснований для тревоги не оказалось. И почему она сейчас должна его подозревать? «Будь разумной! – увещевала себя Екатерина. – Это ерунда!»

Умер от лихорадки лорд Уиллоуби.

Екатерина уронила письмо из Гримсторпа на колени. Неровный почерк Марии выдавал глубину ее горя. «Я не могу есть, выпиваю лишь немного вина, – писала она. – Почти не сплю. Если Бог призовет меня последовать за ним, я пойду с радостью». Екатерина попыталась представить себе, что бы она почувствовала, если бы умер Генрих. Мир перестал бы существовать для нее, это точно, и она не беспокоилась бы о том, что с ней произойдет дальше. Но другие люди тревожились бы о ней, как сейчас ее саму волновала судьба Марии.

Екатерине хотелось только одного – утешить свою подругу. Все последние годы они не прерывали переписки – отправляли друг другу теплые остроумные послания с рассказами о повседневной жизни и детях. Мария трижды приезжала ко двору, но она потеряла еще одного сына, Франциска, и после этого ушла с головой в свою жизнь в Линкольншире, так что Екатерина не видела подругу уже два года.

– Я бы хотела съездить к ней, – сказала Екатерина Генриху, услышав печальные новости. – Риска заразиться нет. Лорд Уиллоуби умер далеко от дома, во время посещения Саффолка. Мария, к ее большому сожалению, не была с ним рядом.

Стоял октябрь, двор находился в Графтоне – новом дворце Генриха в Нортгемптоншире. Здесь завершался объезд королевства, начатый в Сассексе. Между супругами царил мир, и Екатерина почти позабыла свое февральское беспокойство по поводу девиза. «Какая чепуха! – подумала она, вспоминая свое тогдашнее смятение. – Марии пришлось гораздо хуже». Не стоит преувеличивать опасность, важно всегда соблюдать меру.

– Это не так уж далеко, – отозвался Генрих, – но Марии могут быть в тягость хлопоты, связанные с королевским визитом.

– Я поеду как частное лицо. Пожалуйста, отпустите меня.

– Конечно. Не смею вас задерживать. Прошу, передайте Марии от меня: наследство Уиллоуби переходит к ее дочери, которая является младшей, но главной наследницей. У нее не будет недостатка в поклонниках! А до тех пор, раз ее отец умер, она будет под моей опекой. Я хочу, чтобы вы сказали Марии: пока дочь может остаться с ней.

– Это очень правильное решение – и великодушное.

Опекунство над Кэтрин Уиллоуби – лакомый кусок, многие будут не прочь выкупить его. Королева рассчитывала, что щедрость Генриха не иссякнет до того момента, как девушка достигнет брачного возраста.

В поисках горничных и других слуг, которые должны были упаковать ее вещи для поездки, Екатерина вошла в свои покои и наткнулась на Марджери и Элизабет Отвелл. Укладывая в сундук чистое постельное белье, девушки лили слезы.

– Что случилось?

Марджери вскочила на ноги и вытерла слезы:

– Ваша милость! Простите меня. Я займусь своим делом.

На бледном лице Элизабет застыла печать страдания. Екатерина была тронута тем, что они так переживают понесенную Марией потерю.

– Это ужасная новость, – сказала она. – Она сильно повлияла на всех нас.

Сестры переглянулись.

– Да, мадам, – согласилась Марджери. Она явно совершала над собой невероятные усилия, чтобы удержаться от слез. – Мы очень сочувствуем леди Уиллоуби. Чем мы можем быть полезны вашей милости?

– Я собираюсь навестить ее, приготовьте необходимые для поездки вещи. Меня не будет дня три или четыре.

Вошла Мод.

– Я принесла вашей милости книгу, – сказала она, потом заметила вытянувшиеся лица сестер Отвелл и добавила оживленным тоном: – Ну, дамы, давайте же собираться!

Осень стояла нежная и мягкая, листва переливалась разноцветьем красок – золотая, рыжая, красная. Дороги были чисты и сухи. Небольшая свита Екатерины проделала путь в пятьдесят миль между Графтоном и Гримсторпом за два дня, на ночь воспользовавшись гостеприимством настоятеля монастыря в Питерборо.

Вечером после ужина Екатерина отправилась в большую монастырскую церковь. Внутри горела сотня свечей, но было пусто, и Екатерина наслаждалась этой краткой возможностью побыть наедине с собой. Она дошла по нефу до перекрестья, присела перед алтарем, потом повернула направо в трансепт и встала на колени в часовне Святого Освальда: его рука была одной из наиболее ценных реликвий аббатства. Екатерина с благоговением осмотрела ее, потом встала и двинулась по апсиде к прекрасной часовне Богородицы. Вернулась назад по северному приделу. Проходя мимо алтаря, по левую руку, Екатерина остановилась, сама не зная почему. На нее вдруг снизошло ощущение великого покоя, как будто она вернулась домой и вознеслась на небывалые высоты счастья.

Екатерина не знала, что и подумать. Она впала бы в грех гордыни, если бы позволила себе возмечтать, что это святой Освальд или какой-то другой из древних святых Питерборо сподобил ее получить духовное откровение. Возможно, ей почудилось – ощущение длилось какие-то мгновения, и в таком святом месте легко вызвать в себе чувство благодати во Христе. А может, это был знак, посланный, чтобы у нее хватило сил утешить Марию. Как бы там ни было, но именно об этом она молилась.

Гримсторп был старым замком с высокой башней, которую когда-то в прошлом переделали в удобное жилье. Ко всему здесь Мария успела приложить руку, следы этого были заметны повсюду – в том, как подобраны гобелены и резная мебель, как раскрашены потолочные балки, как выложен плиткой пол.

Екатерина ожидала застать Марию совершенно разбитой и намеревалась предложить ей поддержку и сочувствие. Но обнаружила, что подруга держится стойко и с удивительным достоинством справляется со всеми печальными заботами, которые приносит с собой вдовство. Только сейчас Екатерина поняла, какой внутренней силой обладала Мария. С момента, когда они прильнули друг к другу в холле Гримсторпа, и до часа расставания три дня спустя Екатерина ни разу не видела Марию в слезах.