Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Булыга Сергей Алексеевич - Страница 506

Некоторое время Екатерина боролась с собой, но потом приняла решение. Она должна нарушить запрет Генриха на общение с Марией и доверить Шапуи передачу ей письма. Она написала:

Дай Бог, чтобы Мария поняла, сколько чувства вложено в эти слова.

Когда Элиза ушла с письмом, Екатерина опустилась на колени, заткнув рот кулаком. Была ли хоть когда-либо мать поставлена в такие ужасные условия? Ведь она только что посоветовала Марии поступать по чести, в соответствии с велениями совести, и тем толкнула свое дитя на муки.

Мария отказалась давать клятву. Она сказала, что не отречется от титула принцессы. Екатерину мутило от беспокойства при мысли о том, что Генрих – или, скорее, Анна – может сделать с ее дочерью; она занемогла. Страдая от неровного сердцебиения, приступов головокружения и раздражающего кашля, она слегла в постель.

Ее доктора выглядели озабоченными. Совещались они за порогом комнаты, а у постели Екатерины изо всех сил уверяли ее в скором выздоровлении. Самочувствие пациентки не давало поводов надеяться на это. Она была так слаба, так истерзана тревогами.

– Мадам, вы должны успокоиться, – увещевал ее духовник. – Принцесса – в руках Божьих, а вы должны выздоравливать.

Элиза побуждала ее есть, хотя аппетита не было. «Хорошо, что моим людям разрешают ходить на рынок», – рассуждала сама с собой Екатерина: в последнее время качество пищи с кухни заметно ухудшилось. Было это связано с небрежением или с неприязнью, она не могла сказать. Сэр Эдмунд и сэр Эдвард редко заглядывали в ее покои, и то лишь с очередным сообщением. Она, конечно, не отвечала, потому что они не называли ее королевой, но, когда Екатерина лежала больная, сэр Эдвард просунул голову в дверь и пожелал ей здоровья. Даже он, увидев ее, принял озабоченный вид.

Екатерина приказала подать зеркало и пришла в ужас. Она стала призраком прежней себя: бледное лицо, седые волосы, обвисшая кожа на щеках.

– Уберите это, – сказала она.

Екатерина заставляла себя есть, потому что должна была встать на ноги. Она должна жить ради Марии.

Собравшись с силами, она написала Шапуи: «Пожалуйста, приезжайте…»

– Мадам, мадам! Взгляните! – Элиза и Бланш стояли у окна. Элиза едва не прыгала от восторга. – Там, за стеной, мужчины в ливреях испанского посла, они машут нам.

Девушки помахали в ответ.

Екатерина с трудом села в постели. Неужели это он? Неужели это Шапуи?

– Помогите мне встать.

Но когда ее подняли на ноги, она ощутила такую слабость, что пришлось снова лечь. Удобно устроив Екатерину, дамы поспешили вернуться к окну.

Он едет. Екатерина знала, что он это сделает, презрев запреты короля и черного паука Кромвеля, который засел в центре паутины и завлекает в нее всякого, кто проявит неосторожность. Сегодня Шапуи будет здесь, и она сможет выговориться, снять с себя ношу, рассказать обо всех проблемах и доверить ему то, что не смела изложить на бумаге, и он что-нибудь сделает для безопасности Марии. Тем временем ее дамы продолжали махать и перекрикиваться с мужчинами внизу, а местные жители высыпали на улицу и обнимали приезжих с таким восторгом и радостью, будто сам Мессия спустился на землю.

Однако Шапуи не появился, постепенно толпа рассеялась, и люди посла удалились. В эту ночь Екатерина чувствовала себя так плохо, что боялась умереть.

В своем следующем письме Шапуи объяснил, что пошло не так. Он пытался увидеться с ней. Встревоженный ее срочным посланием и сообщениями о плохом самочувствии, он неоднократно просил разрешения повидаться с ней, но король и Кромвель всякий раз отказывали. «Его величество выразил опасение, что я только укреплю Вас в Вашем упорстве или что мы сплетем интригу и Вы с принцессой решитесь бежать за границу. Но я продолжал настаивать, говоря, что хочу только утешить Вас по мере сил, и наконец его милость разрешил мне ехать при условии, что я не стану обсуждать политику».

Посол немедленно тронулся в путь, но всего в пяти милях от Кимболтона его догнал гонец короля и приказал немедленно вернуться ко двору. «Можете представить, в какое негодование это привело меня, – писал Шапуи. – Я сказал мастеру Кромвелю, что почел бы за более уважительное отношение к себе, если бы король дал мне знать о своих намерениях до того, как я покинул Лондон. А он ответил только, что в будущем мне не будет позволено посещать Ваше Высочество».

Екатерина отложила письмо и постаралась сдержать слезы. Он ехал к ней, этот милый, добрый человек; он был уже почти здесь. Если бы только гонец не нашел его! Какой отрадой для нее стала бы встреча с Шапуи!

В конце июля погода стояла прекрасная, теплая и солнечная. Легкий ветерок мягко шевелил занавески. «В такие дни и на душе хорошо», – думала Екатерина, признавая, что и самочувствие ее немного улучшилось. Вскоре она начала вставать с постели и сидеть на стуле, а через неделю доктора предложили перенести его под какой-нибудь навес в саду под ее окном, чтобы она могла наслаждаться свежим воздухом. Это ускорит выздоровление.

– Я спрошу разрешения, мадам, – сказал доктор де ла Саа.

Он знал: сама Екатерина ни за что не станет делать этого.

Последовал ответ: «нет».

– Они говорят, когда ваша милость будет готова, чтобы к ней обращались с положенным титулом, тогда вы сможете выходить куда захотите.

Вид у доброго доктора был сердитый.

Это было мелко и жестоко. Лорд Маунтжой тоже так считал.

– Я готов был бы в знак протеста вновь подать в отставку, потому что такая служба мне отвратительна, – сказал он, – но ее не примут, и к тому же мне неприятно оставлять вас на милость этих безразличных ко всему тюремщиков. – Он кивком указал в сторону северного крыла. – Я не потерплю дурного обращения с вами.

– Мой дорогой друг, я благодарю вас за верную службу. – Екатерина протянула ему руку – руку королевы.

Маунтжой встал на колени, скрипя суставами и пыхтя от напряжения, и с чувством поцеловал ее.

– Я буду служить вам до конца моих дней, ваша милость, – поклялся он.

«Все это очень странно, – думала Екатерина. – По словам Шапуи, у Леди таки не будет ребенка. Но она ведь была беременна, разве нет? Не так-то просто притворяться столько времени. Когда впервые огласили новость? Весной? И очевидно, ребенок должен был родиться в августе». Леди была в положении, это не вызывало сомнений.

Потом постепенно открылась правда. Ребенок родился мертвым, и эту историю сохранили в тайне.

Легко понять почему. Генриху нужно было доказать всему миру, что Господь улыбается его союзу с Анной. Рождение сына подтвердило бы его правоту. Но Екатерине, да и всем остальным наверняка тоже, было ясно как день, что дочь, а следом мертвый ребенок – вероятно, сын, иначе к чему такая секретность? – означали только одно: Господь недоволен. Вопрос состоял лишь в том, когда Генрих прозреет и придет в чувство?