Тайная девушка (ЛП) - Станич К.М. - Страница 17

К тому времени, как я сажусь за стол с полным подносом, я почти уверена, что у меня еды больше чем на сто долларов.

«Как я могла позволить себе упускать это?!» — думаю я, разрезая стейк, и стону. Внутри он идеальной средней прожарки, совершенство на уровне стейк-хауса.

Сидя в одиночестве в дальнем углу, я почти уверена, что меня оставят в покое. Я проделала чертовски хорошую работу, убедившись, что все в этой школе ненавидят меня. Я замираю, не донеся до рта кусочек картофельного пюре с козьим сыром, и чувствую, как меня захлёстывает волна грусти. Я поняла, что дома меня ждёт куча друзей. Здесь… У меня никого нет. Поначалу мой новый статус одиночки меня не беспокоил, но я думаю, что вся эта изоляция начинает действовать мне на нервы.

Я кладу ложку и закрываю глаза, делая долгий, глубокий вдох, прежде чем снова их открыть. Когда это делаю, я подпрыгиваю, потому что близнецы внезапно оказываются рядом, садясь по обе стороны от меня.

— Чего вы хотите? — спрашиваю я, когда они оба подпирают головы руками, поставив локти на стол.

— Спенсер говорит, что ты гей, — говорят они мне в унисон, и я пожимаю плечами.

— И что? — я беру свой стакан клюквенного сока с гигантским круглым шариком льда и кусочками свежей клюквы и мяты сбоку (это действительно похоже на необычный коктейль) и делаю глоток.

— Так вот почему ты был таким ослом? — спрашивает Мика, уставившись на меня ленивым взглядом. Его полные губы изгибаются в ухмылке.

— Так ли это? — повторяет Тобиас, и когда я снова смотрю на него, то нахожу на его лице точно такое же выражение. У них обоих такие выгоревшие красно-оранжевые волосы, которые как бы встают дыбом, когда им заблагорассудится, маленькими пучками. Это выглядит случайным, но я знаю. Каждое утро каждый из них проводит в ванной около часа. Не уверена почему, учитывая, что здесь нет девушек, на которых можно произвести впечатление. Ну, насколько им известно, нет.

— Я… — я не знаю, что ещё сказать, поэтому просто снова пожимаю плечами. — Да, мне нравятся парни. Я сказал это Спенсеру. Это не значит, что он мне нравится, так что, может, вы просто оставите меня в покое? — близнецы обмениваются взглядами, прежде чем снова обратить своё внимание на меня.

— Как твоя голова? — спрашивают они снова в унисон. Хотела бы я знать, как им это удаётся, вся эта идеальная слаженность. Неуверенно протягивая пальцы вверх, я касаюсь своей головы сбоку и пожимаю плечами. Всё ещё больно, но стало намного лучше.

— Всё в порядке.

Я встаю, потому что мне не нравится, как они оба на меня пялятся, и оставляю поднос там, где он стоит. Вот как это здесь работает: всегда найдётся кто-то другой, кто уберёт за тобой. На самом деле использованные лотки некуда девать; предполагается, что их просто оставят для сотрудника. Это не тот образ жизни, к которому я привыкла. Даже не уверена, что мне это нравится.

Близнецы отпустили меня, но это не последний раз, когда я вижу их на этой неделе.

В пятницу я занимаюсь своим обычным делом, отсчитываю дни до ноябрьских каникул, сидя на диване в заброшенном женском общежитии и просматривая фотографии из старых ежегодников, которые сохранила на своём телефоне. Я даже сняла со стены фотографию класса, и она стоит рядом со мной на кофейном столике.

Я полна решимости выяснить, что случилось с этой девушкой, и почему никто о ней не говорит, почему мой отец даже не упоминал о ней. Я упомянула о ней за ужином на прошлой неделе, но папа едва обратил на меня внимание. Он даже не оторвал взгляда от своего планшета и не опустил ложку с горошком, которую держал в воздухе. Он сказал мне, что понятия не имеет, о чём я говорю, и что я была первой девушкой, которая когда-либо посещала Адамсон, а потом, когда он, наконец, посмотрел в мою сторону, нахмурив брови, его единственным вопросом было, где я вообще видела фотографию класса.

Шум снаружи заставляет меня задуматься, и я выключаю экран телефона, наклоняясь, чтобы задуть свечу в виде чёрного столба, которую стащила из общей зоны на Хэллоуин. Комната погружается в темноту, и я сижу там так неподвижно и тихо, как только могу. Это была бы не первая ложная тревога в моей жизни. В прошлый раз из дыры в стене показалась пара крошечных глаз, и опоссум зашипел на меня, прежде чем ретироваться.

После минутного молчания я протягиваю руку, чтобы взять зажигалку, когда входная дверь распахивается и вваливаются две фигуры. Мой первый инстинкт — вскочить с дивана и потянуться за одним из старых кирпичей, которые я нашла снаружи и принесла с собой в качестве оружия. Если понадобится, я тресну им по голове какому-нибудь ползучему существу.

Одна из фигур включает фонарик и направляет луч прямо мне в лицо, когда я поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза.

— Что за чертовщина? — спрашиваю я, прежде чем свет гаснет, и я моргаю в темноте. Один из близнецов МакКарти подносит луч к своему лицу и лукаво улыбается мне.

Моё сердце падает, и я чувствую, как глубокая морщина запечатлевается на моих губах.

Нет, это моё место, моё святилище. Я сдерживаю проклятие и кладу кирпич обратно на кофейный столик, хватаю зажигалку и подношу её к фитилю свечи, пока мы не оказываемся в тёплом сиянии.

— Чего вы двое хотите? — спрашиваю я, когда они обмениваются взглядами и переходят в гостиную, занимая моё ценное личное пространство. Один из них — назовём его Мика — берёт фотографию класса и некоторое время изучает её.

— Тебе не следует копаться в этом, — говорит он, обмениваясь взглядом со своим братом. Они оба поворачивают изумрудные глаза обратно ко мне, изучая моё лицо. Они следили за мной всю неделю. Я хочу знать, что они задумали. Или что, по их мнению, я задумала.

— Почему нет? — спрашиваю я, чувствуя себя вызывающе, хватая фотографию, блокнот и телефон и занимая новую позицию на одном из других стульев в комнате. Прежде чем я успеваю взять крендельки или упаковку из шести банок содовой, которую принесла с собой, близнецы вгрызаются в неё, и я стону. — Пожалуйста, оставьте меня и мою еду в покое, разве вы и так недостаточно преследуете меня?

— Это сестра Рейнджера, Дженика, — произносит один из близнецов, а другой бросает на брата такой взгляд, как будто, возможно, ему вообще не следовало ничего говорить. Одна моя бровь приподнимается. Это первый раз, когда я слышу, чтобы они в чём-то расходились во мнениях. Они едва произносят отдельные предложения, не говоря уже о том, чтобы иметь отдельные мнения.

— Да, вы уже говорили, — отвечаю я, забирая у них последнюю нераспечатанную газировку и откупоривая крышку. Последнее, чего я хочу — это чтобы они оставались здесь, но я думаю, что, если я буду раздувать из мухи слона, они будут возвращаться чаще, просто чтобы позлить меня. — Почему она как призрак?

Затем они оба поворачиваются ко мне с поднятыми бровями и слегка расширенными взглядами, как будто я только что сказала что-то тревожное.

Я отнимаю банку с содовой от губ и приподнимаю бровь, останавливаясь, чтобы поправить очки средним пальцем. Длинные рукава моей толстовки низко спадают и прикрывают мои руки.

— Подождите, она… она ведь не мертва, правда? Я просто имел в виду, что она не присутствует в Сети, нет фотографий в социальных сетях Рейнджера, или его мамы, или…

— Она покончила с собой, — отвечает Тобиас — я думаю, именно он проболтался об имени Дженики. Мика прищуривает свои зелёные глаза и толкает брата локтем в бок, но Тобиас ещё не закончил. — В любом случае, такова история. А мать Рейнджера — набожная католичка. Ей стыдно. Она думает, что Дженика попала в ад.

Вау.

— Пожалуйста, заткнись, — шепчет Мика, мрачно глядя на Тобиаса. — Из-за тебя Рейнджер убьёт нас обоих.

— Значит, Рейнжер тоже стыдится сестры? — спрашиваю я, думая о том, как это печально. Если девушка действительно покончила с собой, она явно страдала. А потом, чтобы её семья посмертно отказалась от нее? Блядь.

— Нет, он думает, что её убили, — выпаливает Тобиас, и тогда его брат действительно бьёт его локтем в живот. Они оба скривили губы в подобающем оскале, а затем наклонились так близко, что их лбы почти соприкасались. — Он имеет право знать.