Пара из дома номер 9 - Дуглас Клэр - Страница 6

Я делаю глубокий вдох и вцепляюсь в руль, чтобы успокоиться. Я никогда не могу предсказать, в каком состоянии застану бабушку. Иногда она узнает меня, иногда ведет себя так, будто я одна из персонала, и каждый раз я как будто заново теряю ее.

Когда я выхожу из машины, то замечаю, что мимо проезжает черный седан и притормаживает чуть дальше по дороге. Я не уверена, но, похоже, это та же машина, которая была припаркована возле коттеджа. Проезжая мимо, водитель поворачивается ко мне. Это мужчина, но я не могу разглядеть его черты. Это тот же человек, которого я видела до того? Он тоже собирается заехать на парковку? Но потом машина набирает скорость и уезжает вдаль по дороге. Я на мгновение замираю, глядя ей вслед и размышляя: следует ли мне о чем-либо тревожиться, или это просто пустые страхи?

4

Бабушка сидит в комнате для дневного отдыха – в эркере, у окна, выходящего на ухоженный придомовой участок; перед ней стоит кофейный столик, а напротив – пустое кресло. Вышло солнце; оно проникает сквозь тюлевые занавески, освещая пылинки, которые танцуют вокруг бабушкиной головы, словно крошечные спутники. Мое сердце так сильно сжимается от любви, что на глаза наворачиваются слезы. Когда я вижу ее здесь, мне до боли хочется вернуться в прошлое, чтобы все было как раньше: бабушка суетится на своей маленькой кухне, без конца разливая по чашкам чай, темный, точно патока, или в теплице показывает юной мне, как сажать редис.

Бабушкина голова склонена вперед. Лицо у нее уже не округлое, как прежде, кожа на щеках обвисла, скулы выдаются вперед. Ее белоснежные легкие волосы – когда-то они были красивого медно-рыжего цвета, хотя бабушка всегда уверяла, будто красила их, – похожи на вату. Она раскладывает на столе кусочки пазла, и на мгновение это возвращает меня в детство, когда по вечерам после захода солнца мы сидели рядом в уютном молчании и пытались сообразить, в каком порядке приставлять к пазлу кусочки.

Я стою в дверях несколько минут, просто наблюдая. В комнате излишне тепло и пахнет затхлостью, жареным мясом и переваренными овощами. Пол застелен ковром – из тех, которые можно увидеть в каком-нибудь старомодном приморском пансионе: весь в красных и золотых завитках.

– У Роуз хороший день, – слышится голос у меня за спиной. Это Милли, одна из сиделок; мне она нравится больше других. Милли на несколько лет моложе меня, у нее самое доброе лицо и самая широкая улыбка, какую я когда-либо видела. А еще у нее короткие колючие черные волосы и пирсинг в обоих ушах.

– Я рада этому. У меня для нее есть новости.

Милли приподнимает бровь.

– О-о… надеюсь, хорошие?

Я стесняюсь потрогать свой живот и потому просто киваю. Не хочу думать о других, плохих новостях. О телах, найденных в саду.

Милли ободряюще сжимает мое плечо, затем идет дальше, чтобы помочь пожилому мужчине, который пытается встать со стула. Я прохожу в дальнюю часть комнаты, пробираясь мимо других обитателей, сгрудившихся вокруг телевизора, мимо старика, читающего в углу газету, которую он держит вверх ногами, пока не оказываюсь рядом с бабушкой.

Когда я подхожу, она поднимает глаза, и на мгновение на ее лице отражается замешательство. Мне приходится проглотить разочарование. Она не узнает меня. Сегодня у нее все-таки не лучший день.

Я опускаюсь в кресло напротив. У него такая высокая спинка, что мне кажется, будто я сижу на троне.

– Здравствуй, бабушка. Это я, Саффи.

Бабушка молчит несколько секунд, продолжая двигать кусочки пазла, хотя она еще не начала составлять картинку. Коробка стоит на краю стола. На лицевой стороне изображен черный щенок лабрадора в окружении цветов. «Давай сначала найдем края», – всегда говорила она, а ее руки, загрубевшие из-за многочасовой возни с землей и растениями, проворно искали нужные кусочки. Но теперь в ее движениях нет никакой методичности; бабушка просто бесцельно перебирает части пазла, ее морщинистые пальцы сделались узловатыми и неловкими.

– Саффи. Саффи… – бормочет она, не глядя на меня. Затем поднимает голову, и ее глаза озаряются узнаванием. – Саффи! Это ты! Ты пришла ко мне… Где ты была?

Все ее лицо светится, и я протягиваю руку и касаюсь ее хрупкой кисти. Ей семьдесят пять лет, но с тех пор, как ее поместили в дом престарелых, она стала выглядеть намного старше.

Я знаю: осталось недолго, прежде чем бабушкин разум окончательно погрузится в прошлое. Меня не перестает удивлять, как много она помнит о том, что было когда-то, но не может вспомнить ничего из недавних событий – например, что она ела на завтрак.

– Я беременна, бабушка. У меня будет ребенок, – сообщаю я, не в силах скрыть радость и страх в своем голосе.

– Ребенок. Ребенок. Так замечательно! Такой подарок! – Она сжимает мои руки, неожиданно крепко. – Ты счастливая девочка. Это… – Ее глаза затуманиваются, и я вижу, что она с усилием роется в своей памяти. – Тим счастлив?

– Том. И да, он на седьмом небе от счастья.

Бабушка была очень привязана к Тому до того, как впала в деменцию. Она всегда старалась сделать для него побольше, когда мы встречались. Посылала ему мелкие дары: домашний торт, бутылочку тернового джина, который она настаивала сама, ревень, который она растила в саду, зная, что Том его любит, а я – нет. «Тебе нужно его подкармливать», – говорила она мне. Такая уж привычка у ее поколения, постоянно напоминала я себе. Чтобы твой мужчина был доволен. Не то чтобы когда-либо на моей памяти у бабушки был мужчина. Мой дедушка умер еще до рождения мамы.

Бабушкино лицо потемнело.

– Виктор не был счастлив. О нет, он совсем не был счастлив.

Виктор? Я никогда раньше не слышала, чтобы она упоминала какого-то Виктора. Бабушка говорила мне, что моего дедушку звали Уильям, но никогда не рассказывала о нем. Даже мама мало что знала о нем. Но я не хочу прерывать своими вопросами бабушкину речь, поэтому молчу.

– Он хотел навредить ребенку, – продолжает она, морщась, словно от горя.

– Том никогда не сделал бы ничего плохого ребенку. Он – хороший человек. Ты любишь Тома, помнишь ведь?

Ее выражение лица снова меняется.

– О да. Том прекрасный. Том любит поджаристые тосты на завтрак.

Я улыбаюсь. Бабушка всегда готовила Тому полный английский завтрак, когда мы заезжали к ней.

– Это верно.

Как же мне поднять тему двух трупов, найденных в саду? Стоит ли вообще заговаривать об этом? Может, лучше пока не трогать этот ужас… Но потом я думаю о полиции, которая в какой-то момент должна будет допросить бабушку, зная, что та владела коттеджем столько лет, даже если и сдавала его в аренду. Заранее сообщу ей об этом – и появление полиции станет для нее меньшим потрясением.

– И… нам нравится жить в Скелтон-Плейс, – неуверенно начинаю я.

Ее лицо затуманивается недоумением.

– Скелтон-Плейс?

– Там находится коттедж, бабушка. В Беггарс-Нук.

– Вы живете в коттедже в Скелтон-Плейс?

– Да. Мама решила остаться в Испании. Ты же знаешь ее. Она любит солнце и море. Так что мы с Томом живем в коттедже. И это так щедро с твоей стороны… – Я, конечно, уже говорила ей все это раньше.

Бабушка снова начинает бесцельно перебирать кусочки пазла, и я боюсь, что она меня уже не услышит. Я должна что-то сказать, быстро, пока она не ушла в себя.

– И самое странное, что… когда мы начали копать сад, чтобы построить пристройку, то нашли два тела…

Бабушка вскидывает голову.

– Тела?

– Да, бабушка. Закопанные в саду.

– Мертвых тела?

– Э-э-э… да.

А что, могут быть какие-нибудь другие?

– В Скелтон-Плейс?

Я поощрительно киваю.

– Женщина и мужчина.

Бабушка смотрит на меня так долго, что я опасаюсь, не впала ли она в некое кататоническое состояние. Но потом ее глаза затуманиваются, как будто она вспоминает что-то. Вдруг снова хватает меня за руки, раскидывая кусочки пазла так, что некоторые из них падают на пол.