Настоящий я - Хиен Ли - Страница 10

– Тебе грустно смотреть на смеющихся одноклассников и учителя? – спросил Проводник Душ.

Удивительно, я только подумал об этом!

– Почему вы спрашиваете?

– Да так, – ответил он и подошел ближе. Ему явно было неловко. – Я настроился на частоту твоей души.

Значит, он читал все мои мысли? Нет, не может быть. Частота души и чтение мыслей – совершенно разные вещи.

– Нет, я читал не все твои мысли. Зачем мне это? – ответил Проводник, снова предвосхищая мой вопрос.

«Ну хорошо, надеюсь, у вас получится прочитать еще кое-что…» – подумал я, не отрывая взгляда от Проводника.

Спустя несколько мгновений он потряс головой и пригрозил:

– Прекрати. Не забывайся, я все еще охотник за душами. Оказывается, ты весьма красноречив, когда дело доходит до бранных слов. Понимаю, ты долго держал чувства в себе и наконец нашел, на кого их вывалить, но дальше я слушать не собираюсь.

Проводник Душ прокашлялся и уже хотел было уйти, но мое «подождите» остановило его.

– Что вы только что имели в виду? – спросил я.

– Беспокоишься, что твоя брань задела меня?

– Нет, я о другом.

Проводник надел черный капюшон.

– Так ты о подавленных эмоциях? Ты знаешь о них лучше, чем кто-либо. Как будет свободная минутка, подумай, какие эмоции ты чувствуешь на самом деле.

Я промолчал.

– Настройся на волну своей души. Хоть я и Проводник, я не могу слышать твое сердце так, как ты.

После этих слов он пошел прочь и скрылся за стеной коридора.

– На волну моей души? – спросил я, но отвечать уже было некому.

Я медленно подошел к кабинету и через окно коридора увидел незнакомого мне Ын Рю. Вот, значит, как я выглядел на уроках, вот каким меня видели окружающие. Самым странным и незнакомым существом в этом мире для меня стал я сам. Это как вплотную разглядывать фотографию: главного различить не получится. Придется сначала отдалиться на пару шагов. Это оказалось не так уж просто. Я с самого начала не хотел быть частью фотоснимка, не хотел смотреть на него. Возможно, я всю жизнь отворачивался. Таким был прежний Ын Рю. Из-за страха стать изгоем он никогда не говорил прямо, что думал.

Я долго глядел себе в спину. В декабре по школьным коридорам гулял прохладный ветер. Откуда-то донесся знакомый голос, я закрыл глаза и попробовал настроиться на волну моей души.

– Думаешь, Рю все еще ревнует к брату?

– Мне кажется, да. Они пока совсем маленькие. Даже если сначала весело играют, все равно что-то не поделят. А Ван такой слабенький, с ним нужно быть очень осторожным: даже легкое прикосновение может напугать его или навредить. Я, сама того не желая, постоянно ругала Рю. А Ван плохо говорит, поэтому мне не остается ничего другого, кроме как оберегать его.

– Все братья и сестры ссорятся и обижаются друг на друга. Как будто ты со своей сестрой всегда умела договариваться! Хотя, конечно, с моими внуками все сложнее.

– Рю старше Вана всего на два года, и ему наверняка неприятно слышать, что он должен уступать младшему. Скорее всего, думает, что я люблю только Вана, поэтому стал себя так вести. Мама, мне очень тяжело. Моим сыновьям ужасно не повезло с матерью…

– Ну что ты, не плачь. Ты хорошая мама, хорошая. Что тебе остается делать? Ты же не можешь бросить своего больного ребенка. А зять мой до сих пор в две смены работает?

– Да, мне очень жаль, что ему приходится работать и днем и ночью, но диагностика сейчас недешевая.

– Не говори «мне очень жаль», он все-таки отец, тебе нужно его поддерживать и подбадривать, – наставляла бабушка и, не услышав ответа, продолжила: – Я пригласила вас к себе не просто так, есть разговор. Я долго размышляла… Рю ведь в следующем году пойдет в школу, да?

Если бы в тот день стояла зима, смог бы я уснуть? Даже в самые жаркие и душные дни мы не включали кондиционер: Ван заболевал даже из-за легкого ветерка. А я, наоборот, плохо переносил жару. Возможно, будь на улице холоднее, я бы не ворочался под тяжелым бабушкиным одеялом и не услышал бы разговор в соседней комнате. Почему тогда было лето? Почему я запомнил их слова? С того дня прошло уже десять лет. Брат, который когда-то хватал и тянул в рот все мои игрушки, покинул этот мир.

После той ночи я сильно изменился. С детства я жил с братом, который очень отличался от других, поэтому мне рано пришлось повзрослеть. Сверстники жили, не зная забот, в то время как на мне всегда лежала ответственность за Вана. Я сам возложил ее на собственные плечи, хотя и не до конца понимаю, что тогда мною двигало. Может, то была естественная реакция? А может, я, как львенок, во всем хотел быть похожим на маму и повторял за ней.

Во втором классе я попросил ее: «Учитель сказал, что завтра мы будем делать поделки с осенними листьями. Мне нужны сами листья, клей для дерева, цветные карандаши или восковые мелки. По пути домой я уже собрал листики, а карандаши у нас есть в классе. Можешь дать мне денег на клей, я завтра утром зайду в магазин?» Для ребенка восьми лет я говорил на удивление четко и по существу. За моими домашними заданиями никто не следил, я всегда все делал сам и старался, чтобы родителям не позвонили из школы, иначе мне бы точно не поздоровилось. Но, несмотря на все мои усилия, маму радовал только Ван. Его несмолкаемый смех вызывал на мамином лице улыбку, а папа всегда с нежностью обнимал его.

Вану не суждено было повзрослеть. Даже если ему просто удавалось ничего не пролить и не рассыпать за столом, родители чуть не плакали от радости. Он дарил им счастье и улыбки, такова была его роль. Я же выполнял иную роль – делать все так, чтобы мама не плакала, а папа не вздыхал. Я хорошо помнил, как мама рыдала на коленях бабушки. Тени их фигур еще долго преследовали меня.

Я больше не дрался с Ваном, даже не толкал его. Если он что-то отбирал у меня – я молчал, если он рушил мои башенки – я терпеливо собирал их заново. Как бы это ни было парадоксально, только так я мог жить вместе с семьей. Иного выхода не существовало.

Однажды друг рассказывал мне и одноклассникам о том, как не любит диснеевские мультфильмы: «Да у них все концовки счастливые, начиная от “Русалочки” и заканчивая “Горбуном из Нотр-Дама”. Если они возьмутся за “Ромео и Джульетту”, зуб даю, прежде чем Ромео примет яд, Джульетта неожиданно проснется и будут они жить долго и счастливо. Но так совсем не интересно. Почему “Русалочка” и “Ромео и Джульетта” считаются шедеврами? Правильно, из-за несчастной любви главных героев. Несмотря на все препятствия, их чувства друг к другу становятся только нежнее. И читатель, зная, как грустно закончится история, воспринимает ее по-особенному. “Диснею” не дано понять и передать это чувство». Он настаивал на том, что будь Андерсен и Гюго сейчас живы, то они бы не дали «Диснею» выпустить мультфильмы со счастливым концом по их произведениям. Одноклассники рассмеялись, я же не заметил в комментариях друга ничего забавного. Я, как никто другой, знал, каково любить, зная о печальной концовке. Я испытывал это чувство каждый день, оно растворялось в маминой улыбке.

Есть только одна причина, объясняющая любовь людей к трагическим концовкам: облегчение. Никто не хотел обращаться пеной морской, быть повешенным или пронзенным в грудь. В этом, я полагаю, люди и видели настоящую любовь. Я не считал ни «Русалочку», ни «Горбуна из Нотр-Дама», ни «Ромео и Джульетту» красивыми историями, в них нет ничего сказочного.

Люди вокруг меня постоянно говорили:

– Какой ты хороший старший брат! Совсем взрослым стал.

– Рю, ты должен помогать маме и играть с младшеньким, хорошо?

– Рю, ты за старшего, присматривай за братом. Обещаешь?

Взрослые часто гладили меня по голове, давали карманные деньги и хлопали по плечу. Каждый раз я кивал и с улыбкой отвечал: «Хорошо». Люди полагали, что их слова вызывали во мне радость, но они ошибались. Они гордились собой и думали, что их похвала и просьбы приятны мне, а на самом деле разбивали мое юное сердце. К Вану они не подходили. Никто не говорил ему: «Не ссорься со старшим братом», «Слушайся маму с папой». Никто не врал ему в лицо, говоря: «Ты очень хороший и взрослый». Такие слова можно сказать кому угодно, но не Вану. Как мне хотелось, чтобы он хоть раз в жизни услышал: «Веди себя хорошо». Как сильно я хотел услышать: «Рю, береги здоровье, удачи тебе».