Цвет ночи (СИ) - Грин Алла - Страница 73

Не знаю, лишь похоже это на магию или это она и есть, но видя сквозь рассеивающуюся серую пыль в хаотичном красивом танце голубых искр, уносящихся ввысь, к звёздам, вглубь вселенной, проблески первых участков светлого неба, слушая последние взрывы, замечая, как накатывает тишина, как исчезает волчий вой, созерцая угасающие очертания мигающей луны, я погрязаю в спешно настигающей меня темноте, в ночи, вечной ночи, принадлежащей лично мне. Странно, потому что не закрыв напоследок глаз, я просто перестаю видеть.

Пусть. Я рада, что последним увидела начинающийся рассвет. Небо чистое и красивое. Сейчас я была в родном городе, освобождённом и спасённом. На набережной — в одном из любимых мест, где любила проводить время, часы и дни своей, как оказалось, недолгой жизни. Это хорошее место, чтобы умереть. Красивое место. И я уходила из него и из этого мира не сопротивляясь.

__________________________

[1] Дворец Румянцевых и Паскевичей — памятник архитектуры XVIII–XIX веков, композиционный центр Гомельского дворцово-паркового ансамбля.

[2] Сож — река, левый приток Днепра. Протекает по территории Гомельской и Могилёвской областей Беларуси, а так же по территории России.

15. Тьма и смерть

Я окунаюсь в темноту, с головой, словно снова ныряю в озеро, полное сгустков угольного тумана и непрозрачной воды, ведущее в пекло. Но жидкость не наполняет мои лёгкие. Я ощущаю невесомость. Вокруг дует ветер, сильный, бьющий по моему телу, которого я почему-то до сих пор не лишилась, со всех сторон, царапающий кожу, осязаемый, похожий на песок.

Не до конца осознаю, что происходит, но и без того непроглядная тень начинает сгущаться кругом ещё плотнее. Я чувствую, что меня куда-то уносит, не знаю, куда, словно проваливаюсь в бездну или лечу в сторону, в бесконечную чёрную дыру. Не могу предположить, что это за место. И ни в чём не получается найти опору.

Пока вдруг кто-то не хватает меня за руку.

Сперва я думаю, что мне показалось. Но это не так. На моём запястье смыкается чья-то кисть. И я отчётливо вижу её, белую и изящную — и пока что ничего кроме. А затем посреди клубов бесконечной непроглядной пустоты начинает различаться размытая картинка — лицо, спрятанное под тенью капюшона, чёрные длинные волосы, выбивающиеся из-под него, ниспадающие на длинный плащ, отделанный мехом, кожа ладони, держащая меня, белее, чем мел.

— Ну, здравствуй, Ава, — произносит холодный женский голос.

Волна внезапной дрожи пронзает меня. Не знаю, мертва я всё же или нет, но моё тело по какой-то причине остаётся чувствительным — я замечаю лёд чужого прикосновения. Обжигающий лёд. Мне становится очень холодно. Так, как было прежде всегда в нави.

— Я рада, наконец, познакомиться с тобой.

Почему-то, пока эта рука держит меня, мне в голову непроизвольно вклиниваются мысли о снеге, я лицезрю невидимую метель, осколки льда, падающие с небес, синие и блестящие, пока не осознаю, что мои мысли — нечто более осязаемое, нечто более реальное, чем просто видение: я начинаю видеть эти светящиеся кристаллы, повисшие в безразмерном пространстве, застывшие в неподвижности. Они на самом деле окружают нас. Всего на секунду, а затем исчезают.

— Но мне жаль, что при таких обстоятельствах, — продолжает медленно говорить женщина стеклянным голосом.

Пытаюсь вглядеться в её лицо, но по-прежнему мало что вижу. Лишь очертания плаща, скрывающего её облик. А под ногами словно возникает некая поверхность. Я уже больше не падаю, больше никуда не лечу. Я замерла на месте. И со всех сторон меня обдаёт шквалистым дуновением, несущем в себе миллионы серых частиц — густого песка.

Женщина не отпускает меня, но свободной рукой снимает капюшон. Всматриваюсь в её обнажившееся лицо и понимаю, что видела его раньше. В глубине души я уже понимала, что увижу именно это лицо. Я не знакома с ней лично, но мне хорошо известно, кто она. Её волосы украшает корона из древесных ветвей, а на поясе сверкает переливающийся серебром серп. Её одеяние — тёмно-бардовое. Её образ не раз приходил ко мне в странных сумбурных снах. Е показывал мне в своих видениях Гай, рассказывая о прошлом Яна.

— Меня зовут Морана, — представляется она.

Конечно, это была она. Смерть.

Сама смерть.

Я умерла, и она пришла за мной.

Потому что кто-то должен был явиться: её предвестницы или она сама — по-другому не могло быть. И отдалённым участком памяти, мимолётной мыслью я напоминаю себе, что она — родная мать Яна.

Я вспоминаю о драконе. Внутри разгорается боль, тупая, давящая непреодолимой тяжестью. Но не на плечи, не на грудь — тело всё же ощущается как-то по-другому. Я пока не могу определить как будто свою собственную природу и форму. Мир яви остался где-то там, и рядом со мной, с моим телом, другим телом, человеческим, остался сидеть Ян, с пустым лицом. И возле нас, склонившись, меня оплакивала её дочь — Валентина.

Я больше могу никогда не увидеть Яна. Если я умерла — я отправлюсь в навь, мороз которой уже сейчас чувствовала. Затем пройду искупление. Совсем скоро моя душа будет заточена в одном из небрежно сбитых гробов у берегов кипящей реки Смородины подле Калинового моста. Мне придётся проанализировать свою жизнь. Точнее не мне, не теперешней мне, а настоящей — той, кого я пока не помнила, но чьи воспоминания скоро станут мне доступны. А затем я пойду дальше, в один из миров, и моя прежняя жизнь больше не будет мне принадлежать. И вместе в ней растворится Ян. Он не найдёт меня у гробов на берегу, потому что нельзя прерывать искупление. Потому что я могу застрять в нави и не прыгнуть в водоворот. Он не отправится за мной в вырай, хоть и обещал. Может быть, навестит меня раз или два, но навсегда не останется там со мной, нет. И так же, ни я ни он не узнаем друг друга в моей новой жизни в яви, если она случится. Если моя дорога в рай пока что окажется закрытой. Мне было мало, что терять. Правда, мало. Почти ничего, потому что я многого лишилась совсем недавно. Почти ничего, кроме моего дракона. Прямо сейчас мы разлучились. Так неожиданно, так внезапно. Так жестоко. Пусть у наших отношений изначально и мог быть лишь такой исход, но я к нему была не готова. Не сейчас. Я мгновенно и остро начала по нему скучать. И вдруг вспоминаю ещё и о своём Кинли. Справится ли он теперь без меня? Он так привык к дому и к людям. Привыкнет ли он к одиночеству? Сможет ли выжить один?

— Я наблюдала за тобой то недолгое время, пока ты пребывала в загробном мире, — произносит она, и я пока что ничего не отвечаю, не в силах поверить в собственную смерть и осознать её. До конца не веря, что это происходит. Надеясь, что всё это снова сон, вероломно вклинившийся в разум, заставивший меня потерять сознание, родивший видения, которых в самом деле нет.

— И я была рада узнать тебя саму, и то, что мой сын так к тебе привязан, — продолжала Смерть. — Извини, если я напугала тебя, показывая те сны. Но по-другому нам было не поговорить.

Меня пронзает её звенящий стеклянный тон, и необычайный мороз от прикосновения, которое не разжималось. Она была той, кто долго наблюдал за мной, почти с самого моего момента появления в нави. Её предвестницы, заметив меня вместе с Яном на рубеже почти сразу же рассказали о нас, и после она долго преследовала меня во снах, вклинивалась в мой разум, следила за мной, невольно запутывала, пытаясь ни то привлечь внимание своего сына, ни то привлечь моё собственное внимание к нему и его истории.

И прямо сейчас она просто делает то, что должна. Забирает меня. Выхватывает из потока сгустившейся тьмы. Потому что в этом её суть. Суть смерти. Она вытаскивает меня из этого безразмерного пространства, чтобы отвести куда-то дальше. И мне точно известно куда именно — в навь.

— Значит, это всё? — наконец, заговорив, спрашиваю я. — Я, правда, умерла?

Она кивнула.

Всё кончено, повторяю я мысленно. Моя жизнь кончена.

Скоро я познакомлюсь с собой настоящей. Готова ли я? Не знаю. Странно подумать, сколько жизней я до этого жила. Но момент истины очень близок. И от него не уйти, не скрыться. Мне не вернуться назад.