Самый лучший комсомолец. Том пятый (СИ) - Смолин Павел - Страница 59

— Ясно, — кивнул он со всепонимающим выражением на лице и спросил. — Сяду теперь?

— Нет конечно! — даже обиделся я. — В законах же запрета покупать масло в любых количествах нету, и спекуляция теперь немножко другая. Мы просто поговорить.

— Знаем мы ваше «поговорить», — приуныл товарищ Дерюгин. — Проходите, чего уж, — посторонился. — Только к будке не подходите и не сильно шумите, если обыскивать будете — сын спит уже.

— Оборотные средства? — когда мы шли через двор — псина очень лохматая и здоровенная, породы «дворняга» — напомнил товарищу дядя Федя.

— Так общие, — развел он руками, обстучал валенки о крылечко. — Мне председатель наш, Рудольф Карлович, сунул полторы тыщи и говорит, мол, езжай, Лёша, в Хабаровск, и от него на восток — город, мол, там новый, в котором коммунизм построили. Масла там — завались, вот и бери сколько дадут.

Пока он вещал, мы миновали аккуратно побеленные, снабженные флягами с водой — водопровода здесь нет — сени и через обитую дермантином (в мои времена хитрые маркетологи будут говорить, что это — «эко-кожа») дверь с низкой — хозяину и дядям пришлось нагнуться — в тепло натопленный дом.

Прихожей нет, слева — «русская» печка, справа — стена с двумя дверными проемами. Пространство, свободное от печки оборудовано под столовую — стол, стулья, лавка под окошком, парочка пожилых с виду сундуков и пара застекленных сервантов под посуду. В углу — умывальник, а прямо напротив нас, стоя шерстяными носками на паласе, стоит одетая в халат, повязавшая на голову белый платочек — чисто от скромности, надо полагать — симпатичная худенькая черноволосая дама средних лет.

— Ой! — пискнула она, и ее лицо из взволнованного начало перекрашиваться в восторженное.

У нас здесь фанатка.

— Люба, меня не посадят! — радостно заявил ей механизатор.

— А за что тебя сажать⁈ — ахнула она, прикрыв рот ладошками.

Вот собака, все внимание с меня на себя переключил.

— Совершенно не за что, товарищ, — заверил ее дядя Петя. — Время, извините, позднее, поэтому, Алексей Карпович, не могли бы вы рассказать, зачем вам такое количество масла? Ответил товарищ Дерюгин, скрестив руки на груди. — Чумовой — по пьяному делу ввязался в соцсоревнование, по маслу. Вернуть не могу, — вздохнул. — Уже государству сдал, якобы наше.

— Так это же мошенничество! — дошло до меня.

— Мошенничество, — подтвердил дядя Витя. — Уголовная статья.

Хозяева резко побледнели.

— А по какому адресу гражданин председатель живет? — спросил я. — Мы лучше сразу его посадим, а вам, Алексей Карпович, должно быть стыдно — о таких инициативах начальства нужно сразу докладывать куда следует.

— Да я… — начал было он каяться, но был одернут дядей Витей.

— Поздно уже, товарищи — нам бы адрес и ехать.

Пока Алексей Карпович рассказывал как добраться до жилища падшего председателя, его опомнившаяся жена принесла из комнаты ручку (шариковая! В таких-то оторванных от цивилизации краях!) и три пластинки — Магомаева, Зыкину и Олю, где они «поют песни С. Ткачева». У этих — самые большие тиражи, вот, даже до сюда добрались. Я оставил автограф, и мы оставили хозяев пить валерьянку и радоваться тому, что «пронесло».

— И ведь даже документы предъявить не попросили, — заметил я, когда мы усаживались в «Таблетку». А если бы мы были жулики?

— У жуликов рожи интеллигентнее! — пошутил дядя Петя, погрузив служебный транспорт в гогот.

Веселимся тут мужской компанией, так сказать.

Глава 29

Утром следующего дня, неплохо отоспавшись, сидя на привычной кухне, под чай с оладушками и сгущенкой, я заканчивал рассказывать Вилочке, что она пропустила:

—…так что отделается увольнением и условным сроком любитель споров. Так-то вроде и ничего такого — сам влез, сам выкрутился, колхозу, руку на сердце положа, тоже неплохо — может и не захотят ощущение собственного «передовизма» терять, станут пахать как не в себя. Но это вряд ли — откровенных лодырей-диверсантов у нас в стране не так уж и много, поэтому проблема нехорошего экономического положения соседей — как всегда, комплексная. Решать ее начнем с весны, а пока туда один из наших молодых толковых агрономов поехал на должность И. О. председателя, в бумажках копаться, потенциал определять.

— Может сразу масштабировать? — полусерьезно подколола Вилка.

— В самом деле! — признал я и пошел в прихожую звонить.

Отдав распоряжение «приклеить» к нам все экономически слабые колхозы в радиусе двухсот километров, вернулся за стол, самокритично признав:

— Прибедняюсь и опасаюсь по старой памяти — как бы чего не вышло.

— Просто запиши еще паток шлягеров, — отмахнулась Вилка. — Тебе-то чего переживать — схемы отработаны, кадры — лучшие, деньги — есть.

— Придется асфальтовый заводик расширять, — прикинул я. — По тем убоищам, что от нас до соседей тянутся, нормальной логистики не построишь — мы вчера восемьдесят километров почти два с половиной часа ехали, ну куда это годится? И это — зима, что в распутицу начнется даже представлять не хочу.

— Тут прислали… — Вилочка сходила в комнату и вернулась оттуда с папочкой с трогательной печатью «вещественное доказательство». — Тут на трехлетний срок за антисоветскую пропаганду тянет, но…

— Но антисоветской пропаганды в свете множественных реформ и радующихся им граждан у нас быть не должно, — кивнул я и развязал тесемки. — «Просуществует ли Советский союз до 1984 года»? — прочитал вслух заголовок.

— Во многом повторяет твои тезисы двухгодичной давности, — пожала плечами Вилка. — За рубежом издали на русском и английском.

— Дебил, — оценил я личностные качества автора.

Впитав самиздатовское поделие, фыркнул:

— Но здравое зерно есть: обилие диссидентов при сильной центральной власти погоды не делает, а вот неудачная война сильно по народу бьет, особенно если на чужой территории — своё-то хер с ним, даже если потеряем все равно отобьем, опыт есть, а вот шняга типа Вьетнама нашу коммунистическую лодку очень сильно раскачает. Сидит деятель? — указал на бумажки.

— В СИЗО, но ты просил о таких сообщать, — кивнула Вилка.

— Тогда этого Андрея Алексеевича Альмарика, — сверившись с записями на обложке папки, решил я. — Нужно из СИЗО достать, привести в презентабельный вид и доставить сюда. Мы с ним в телевизор пойдем, дебаты устраивать. Ну и книжонку потом издадим, с послесловием, в котором предложим народу самому убедиться, что в 84 году Союз и не подумает развалиться. Ну а сам он, если захочет, может в мой псевдоНИИ устроиться, пусть че хочет пишет. Как вариант — эмиграция, за книжонку-то поди гонорар выплатят, будет у нас еще один потешный фрик.

— Филипп-то в посольство наше каждый день ходит, кается и просится обратно.

— Ржака! — оценил я. — Не будь у нас «ловушек», можно было бы демонстративно пустить и дать «висюльку» — типа задание Родины выполнял, притворяясь идиотом. Но нельзя — если один наш «бегун» окажется специально подосланным, значит и другие могут так же.

— А не будет «бегунов», — развела руками Вилка. — Более не актуально — легально выпустят куда угодно, особенно — с целью жениться.

— Все равно мутно получится, — поморщился я. — Хрен с ним, с Филиппом, короче — сам виноват, мог бы спокойно работать, а он решил вот так. А что у нас с академиком Сахаровым, кстати?

— Мерзкий, — поморщилась Виталина. — Критикует, кается, статейки иностранным журналистам передает, поддерживает Израиль и осуждает грядущую административную реформу, называя ее актом геноцида.

— Вот бы его удавить тихонько, — вздохнул я. — Ладно, с ним мне на дебаты нафиг — лучше документалку об истории ядерного оружия запишу, может совесть у дедушки успокоится — не мы гонку вооружений начали.

— Он в начале 60-х предлагал в ней не участвовать, ограничившись установкой стамегатонных зарядов у берегов США, — поделилась она интересным фактом.

— Великий гуманист, — одобрил я. — Вот такие они у нас, высоколобые интеллигенты — живут в своем вымышленном мире, вылезая из него только чтобы пообщаться со странными людьми, зарождающими в гениальных мозгах навязчивые идеи. В нашем случае — кровавость режима, жить в котором, как известно, попросту невыносимо.