"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ) - Рубанов Андрей Викторович - Страница 533

Я удобно откинулась на свой рюкзак, готовясь к долгой задушевной беседе.

— У каждого человека есть своя роковая история, — неторопливо начала я. — Не та история, которая складывается из совокупности отдельных происшествий, хотя именно такая цепочка событий и определяет в конечном итоге результаты прожитой нами жизни, но один-единственный случай. Да, судьба прессует человека беспощадно — как гидравлический молот заготовку, со всех сторон и постоянно, но только первый удар становится самым болезненным, ведь он и формирует кокон нашего самосознания. А все следующие удары… В общем, к ним быстро привыкаешь, ибо они лишь укрепляют стены империи нашего личного ментального пространства. Но если не привыкаешь, то тогда твоя жизнь превращается в сплошной ужас, потому что человек без кокона уязвим, слаб и беспомощен. В нашем мире жить без кокона — это мазохистская патология, достойная изучения психиатра. Впусти меня в свой кокон, открой мне свою душу, я же вижу — тебе давно хочется выговориться, и благодаря этому мы станем больше доверять друг другу.

— Мудро сказано! — эхом откликнулся Тристан. — Полагаю, ты права. Нарывы моей души созрели полностью и требуют вскрытия, — он лукаво хмыкнул, словно просил прощения за свой медицинский юмор.

Я подбадривающе погладила его по руке, будто подтверждая — я здесь, рядом, и я — твой друг. По телу Тристана прошла длительная судорога, как если бы в нем открылась некая заржавевшая, слишком долго сдерживаемая плотина.

— В молодости я считал, что мы сами повинны во всех происходящих с нами несчастьях, — признался он. — За совершенные глупости непременно нужно платить, и это есть первый закон социального бытия, усвоенный Адамом, как только Бог выгнал его из Эдема. Но почему мне пришлось платить за то, чего я не совершал?

Я внимательно смотрела на Тристана, вполне отдавая себе отчет в том, что лишь сейчас начинаю постигать его сложный, многогранный характер, все больше проникаясь симпатией к тому мужчине, который по воле судьбы стал спутником и полноценным участником уготованных мне испытаний, спасая от гибели мои душу и тело. А что, в сущности, я о нем знала? По его собственному признанию, Тристан слушал русский рок, африканский регги и американский блюз, читал книги по алхимии и медицине и в добавку одевался как герой старинных легенд. Длинный плащ, высокие ботфорты, шелковая рубашка с кружевными рюшами — таким видели его все окружающие. Я же за недолгий срок нашего знакомства сумела разглядеть в нем гораздо больше, чем люди обычно замечают в посторонних. Вот, например, его волосы. Не просто черные или вороные, а насыщенного цвета ночного неба, тонкие как паутина, густые, шелковистые, завивающиеся в аккуратные локоны, мягко падающие на плечи. Складочки вокруг губ, намекающие на частую улыбку.

Едва различимые морщинки, убегающие от глаз к вискам, выдают в нем человека, который на все смотрит пристально, с прищуром, пытаясь заглянуть туда, куда обычный взор не проникает. Сами глаза сочно-изумрудные, не просто зеленые, а именно интенсивно-изумрудные, и на самом их дне плещется неизбывная глубокая грусть, древняя, как природа, а потому способная проложить себе дорогу сквозь каменные стены извечной межродовой вражды между людьми и стригоями. О, да, взгляд Тристана был чист и опасен, как разряд электричества. Нос длинный, узкий — такие носы у святых на иконах Андрея Рублева. Тонкие губы и упрямый подбородок, вносящий в общую картину элемент жестокости и даже стоицизма. Просветленное лицо с железными чертами. Де Вильфор странным образом сочетал в себе душевную мягкость придворного щеголя эпохи мадам Помпадур и аскетичную волю древнего воина Спарты. С первой минуты нашего знакомства он стал мне небезразличен, а вернее, любопытен. Я подумала, что он похож на адепта секты розенкрейцеров[64] или послушника тамплиеров. Что-то было в нем от представителя воинствующего монашеского ордена, где любовь к людям странным образом уживается с великолепным владением мечом. По моему мнению, Тристан вполне мог избить человека, если оный того заслуживал, но следом поделиться с ним своим последним имуществом, которое у стригоя есть.

Тристан правильно понял мой требовательный взгляд, настырно препарирующий его душу, и смутился.

— Рассказывай, — снова попросила я, — подробно, детально, не скрывая ничего. Душа — это печень эмоций. Ее задача — очищать наше естество от отходов метаболизма самой проблемной сферы. Зона чувственной человечности. Но если не сбрасывать периодически накопившийся в ней негатив, то этот природный фильтр наших эмоций начнет барахлить, заболеет и в итоге умрет. А посему — открой мне свою душу.

— Хорошо, — покладисто согласился он, стеснительно опуская ресницы. Веки его прикрытых глаз нервно трепетали, выдавая охватившее стригоя волнение. Тристан немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом заговорил…

Глава 5

Стояло хмурое утро восемнадцатого ноября 1792 года. Испортившаяся за ночь погода становилась все хуже. Порывы ветра с глухими ударами бросали в стены зданий пригоршни дождя так резко и громко, словно пересыпали не капли воды, а сушеный горох. Снаружи, в недрах растворившегося в стихии города, что-то долго и грустно выло. Через узкое оконце своей камеры, забранное частой решеткой, Тристан имел возможность наблюдать кусочек серого неба и ощущать освежающее дыхание зимнего дождя, похоже зарядившего всерьез и на весь день. Невзирая на царящий в узилище холод, он обрадовался сырой непогоде, находя в ней облегчение от нездорового жара, охватившего его похудевшее из-за недоедания тело. Тристана лихорадило всю ночь. Заинтригованно держа себя за запястье правой руки и отсчитывая частящий пульс, он с отстраненным интересом врача следил за доселе неведомыми симптомами своей необычной болезни, теряясь в догадках. Чем же он заболел? Это не были тиф или дизентерия, столь распространенные в скученных общих камерах. Его заболевание ничуть не походило на чуму или оспу, которые частенько свирепствовали в утопающем среди нечистот Париже. Эти незнакомые симптомы ставили в тупик даже его, в свои двадцать восемь лет считающегося самым опытным доктором Парижского университета. И все-таки — что же с ним такое?

Тристан изнеможенно растянулся на грубом соломенном тюфяке, расслабленно раскинув истаявшие от голода руки и ноги. Несколько лет назад, будучи приглашенным в королевский дворец, он конечно же слышал распространяемые в строжайшем секрете странные сплетни о патологической увлеченности питьем крови, приписываемой некоторым из известнейших аристократов. Дескать, кое-кто из придворных совсем отбросил соображения морали и уже не удовлетворяется обычными плотскими утехами, весьма разнообразными и скабрезными, бурно расцветшими в период правления слабовольного Людовика XVI и его падкой на развлечения супруги — королевы Марии-Антуанетты. Тогда Тристан почти не обратил внимания на эти мистифицированные россказни, найдя их весьма малопривлекательными, интересными отнюдь не для хирурга, а скорее для управителя сумасшедшего дома. Позднее, уже после взятия Бастилии и ареста королевской семьи, де Вильфор, как и многие другие дворяне, попал в тюрьму, где быстро снискал расположение и даже уважение своих стражников, избавив от фурункулов их начальника, гражданина Камиля Демулена, знаменитого зачинателя первых революционных бунтов, известного адвоката и политика. С тех пор молодому доктору разрешили беспрепятственно передвигаться по территории тюрьмы, пользуя многочисленных благородных пациентов, стремительно хиреющих в непривычно суровых для них условиях содержания.

— Подлечи их немного, Вильфор, так, чтобы они смогли самостоятельно взойти на эшафот и лечь под гильотину! — жестоко шутил Демулен, заливаясь сардоническим хохотом. — Большего от тебя не требуется. Но учти, — он властно схватил Тристана за лацкан камзола и заставил того смотреть себе прямо в глаза, — не вздумай переусердствовать и не суй свой ученый нос туда, куда не следует. А не то…