Королевская канарейка (СИ) - Кокарева Анна - Страница 114

— Не думала, что на это кто-то обращал внимание… Купальни общие, в них все ходят, что такого?

Ганконер повернулся, внимательно посмотрел и удивлённо дрогнул бровями:

— Ты не знала?.. Если идёшь туда одна, то обнажённость не значит ничего, но пойти в купальни вместе с мужчиной — это значит желать увидеть его и показать себя.

Ну понятно. Конечно же, Трандуил не сказал об этом. Улыбнулась, вспомнив своё смущение тогда. А я-то на мнительность и человеческую распущенность валила тогдашние ощущения — всё мне казалось, что король передо мною красуется! Думала, у эльфов просто нудизм в банях принят, безо всяких подтекстов. Но у этих алиенов подтексты, кажется, во всём скрыты. В баню без подтекста сходить нельзя, да и пирожные с оглядкой кусать приходится. Ещё и удивляются, что не знаешь — а откуда бы знать-то? Впрочем, зачастую понимают, что не знаешь — и ловят на этом. Лукавые сидхе…

Кивнула, не подымая глаз:

— Что ж, эру Ганконер, теперь знаю. Я подожду на террасе.

И, нетерпеливо, с оттенком паники добавила:

— Пусть мне принесут платье, или я пойду в простыне.

Принесённое платье больше напоминало дезабилье: беленькая кружевная сорочка, тоненькая, как паутина, коротенькая до невозможности; и шёлковый, завязывающийся спереди пеньюар цвета, глядя на который, вспомнила:

'Художник нам изобразил

Глубокий обморок сирени…'

Сложный сумрачный оттенок искрасна-сиреневого, переливающегося шёлка восхитил, и к легкомысленности наряда я придираться не стала. Махнула рукой и оделась в обморок. Если подумать, платьюшко соответствует состоянию, я и сама в полуобмороке: мышцы ломит, дыхание никак не выравнивается, в низу живота мешается разнообразная боль — от похоти и от физического недомогания; в голове какой-то цветочный переполох.

Для южной ночи, охватившей меня, лёгкость одежд тоже была в самый раз. Надо будет днём хвалёный сад посмотреть, чего там джинны наворотили. Может, они Церетели нос утёрли. Хоть посмеюсь.

Но пахнет так, что с ума сойти. Воздух в этом высокогорном оазисе чудесный. Постояла, опираясь на балюстраду — во тьме ничего не видно, только слышно, как листва шуршит да цикады скрипят, со вдохновением эдак. Где-то очень далеко, на горизонте — всполохи адской грозы, да иногда драконлинги пламенем полыхнут, сами оставаясь невидимыми. Дамы на террасе под апельсиновым деревом в свете светлячков молча стол накрывают, туда-сюда бегают. Мир и уют. Дорогой покой.

Только воображение никак не успокаивалось и всё подкидывало картиночки: вот Ганконер по пояс стоит в тёплом бассейне, и харадримки суетятся вокруг него — женские руки моют его губками с пеной, и руки чёрные, как жжёное дерево, а пена белее молока, и она стекает по его плечам и груди… Вот он лежит на тёплом каменном столе для массажа, и чёрные руки мнут его, спускаясь всё ниже: широкие, но не грузные плечи и спина, переходящие в узкую талию, в стройные сильные бёдра, круглые ягодицы, длинные мускулистые ноги… а сейчас он повернётся, и…

Тьфу, лучше бы уж пошла посмотрела, чем сейчас слюни глотать. Чай, не изнасиловала бы его в бассейне.

Внутренний голос на эту мысль так задумчиво промолчал, что я поняла: правильно не пошла. Мда, судя по всему, ясной тут голова моя не будет: только от перемещения отошла, как инкуб начал домогаться, и, боюсь, это пока цветочки.

59. Ягодки

«…стало быть, во время брачного периода глухарь надувает свои перья, распускает крылья и медленно щемится, значит, бочком по веточке к самке, шею вытягивает, башку назад запрокидывает, аж глазищи кровью наливаются. И токует-токует… токует…» © Kirena

Постояла, подумала и решила потратить время с толком: постричься. Волосы как раз начали закрывать попу и здорово мешались. Я привыкла носить до талии максимум, но Леголас хотел, чтобы они были длинными, а мне ничем не хотелось его огорчать. Сейчас же огорчиться некому.

Вот интересно, если в комнате унитаз, биде, огромное зеркало и столики со всякими косметиками — это комната ванная или туалетная? Однако, какие бесполезные мысли меня посещают…

Я ещё утром приметила, что на столике рядом с зеркалом лежали щёточки, ножнички, щипчики, расчёски и всякие непонятные предметы. Такого изобилия не видела с пафосной выставки «Кэтсбург», на которой выставляла абиссинскую кошку. С успехом, кстати: кошачьей принцессе пять из шести международных судей поставили высшие оценки, и жали мне руку, и поздравляли с чудесным перспективным животным; быть бы ей с очень статусным титулом, но шестого судью ндравная тварь укусила, и он её оценивать не стал. Спасибо, не дисквалифицировал.

Так вот, на кошачьей выставке, кроме того, что оплачиваешь участие, арендуешь метровый кусок длинного стола, на который ставишь специализированную клетку, в которой кошка отдыхает между рингами. В это время на неё пырятся граждане, оплатившие входной билет на выставку (доходное мероприятие!) и периодически спрашивают, почём такая красавица. Ты отвечаешь, что животное непродажное, но котёнок стоит столько-то, и граждане выпадают в осадок, учащённо дышат и иногда плюются)

Кошка же в это время смотрит на них с презрением королевы.

Причём владельцы длинношёрстных кошек арендовали не метр, а два, и на втором метре устанавливали трюмо с гримировальным освещением, перед которым раскладывали неимоверное количество расчёсок, щипчиков, ножниц и баллонов со спреями и пудрами — отдельными для разных частей кота. И кот стоял, а его чесали, взбивали и перетряхивали, как меховой воротник; пудрили и брызгали, а потом несли, жемчужно сияющего, на вытянутых руках на судейский ринг. Это были не кошки, это были облака — грозовые или беленькие кучевые, смотря по масти. Обратно с ринга владелец кота уже тащил под мышкой — оценка получена, можно и помять. Я с насмешкой смотрела, как стоят и чешут языками две дамы, и у каждой в руках по два перса, спокойно совершенно висящих и не рыпающихся. Мдэ, абиссины не то: и одного в четыре руки не удержишь. Чудесные темпераментные твари.

А, так это я к чему: такое ощущение, что меня тут держали за перса и ухаживать соответствующим образом собирались. Услада очей повелителя, хе-хе. Взяла первые попавшиеся ножницы и отчекрыжила треть волос, оставив длину до талии. Повелитель и сам, я смотрю, стрижётся не глядя, чем я хуже? Облегчив себе жизнь, довольная, вернулась на террасу. Уловив краем глаза, что харадримок, хлопотавших у столика, как ветром сдуло, обернулась: точно, Ганконер. Удивительное он на них действие производит. С чего бы? Красивый же мальчик, спокойный, вежливый, не убивает и не мучает. Чем-то он, похоже, успел их впечатлить.

Любовалась его посветлевшим лицом, влажными волосами. Чистый, намытый, с текучими движениями, переставший прихрамывать. В чём-то длинном и тёмном.

— Да будешь ты чист светом Амана!

Традиционное пожелание после водных процедур, сказанное мною на квенья, вызвало, вместо традиционной же благодарности, приступ смеха. Разогнувшись и утерев слезу, он добродушно ответил:

— Ради тебя, прекрасная — я постараюсь.

Ах, ну да — Тёмному Владыке такое желать можно только в шутку.

— Простите, Владыка, я как-то привыкла видеть вас эльфом.

— Много ты меня эльфом видела, — как он весел! — и на «ты». Вижу, ты время зря не теряла… это так ты собралась за собой без слуг ухаживать, прекрасная? Хорошо, что я их не разогнал. Не стригись, пожалуйста, больше, мне нравятся твои волосы.

— А сам зачем постригся?

— Это жертва теням. Иногда приходится отдавать им часть себя.

Задумалась.

— Сколько тебе теперь лет, Ганконер?

Он искоса посмотрел и тоже посмурнел: