Королевская канарейка (СИ) - Кокарева Анна - Страница 204

Замечталась и удивилась, когда он резко остановился и поднял руку. Тоже остановилась, молча, ничего не спрашивая. Всё-таки некоторые вещи, вроде азбуки жестов, он в меня вбил намертво.

Дождь шуршал, и я, кроме этого, ничего не слышала — но Ланэйр слышал.

Смазанное от быстроты движение, калейдоскоп взбесившихся красок в глазах — и вот я уже смотрю с вершины сыроежки, потирая рёбра, за которые он жестковато прихватил, и недовольно думая, сколько пыльцы невинности он с меня сейчас стряс — а главное, безо всякого удовольствия. Горестно пыхтела, но молчала, ожидая. Вогнутая шляпка сыроежки была мокрая и скользкая, и я чуть не съехала в стоящую в центре лужу, в которой уже мокли нападавшие со склонов иголки, дохлые муравьи, птичьи какашки и пёрышки — и две еловых шишки. Я была мокрая, конечно, но попасть в эту лужу всё равно не хотелось: подразмокшие, белые с серой продресью загогулинки птичьих хохоряшек разглядеть удалось хорошо. Однако шляпка, сволочь, была скользкая-прескользкая.

Осторожно, цепляясь пальцами за крошливый сыроежечный край, присела, а потом и прилегла. Надёжней будет. Вопросительно скосилась на Ланэйра, припавшего рядом на одно колено в картинно-красивой, полной внутреннего напряжения позе эльфийского разведчика — и ведь не скользко ему, как будто в другой вселенной существует! — он поймал взгляд и я услышала тихое, нарочито спокойное:

— Идут. Не эльфы, — и посмотрев на меня, — не переживай, здесь безопасно.

И, помолчав и помявшись:

— Просто никого не хочу видеть, кроме тебя. И чтобы тебя не видели. То, что есть, только моё.

Я поразмышляла над этой сентенцией, не желая при этом ничего уточнять; он ещё помолчал и послушал. Острое ухо насторожилось, верхушечка дёрнулась, и Ланэйр выдал:

— Гномы, штук десять. На пони, — и лёг рядом, устраиваясь поудобнее: — Торговый караван, скорее всего. Давай подождём, пока пройдут почтенные купцы. И им, и нам хорошо — не надо терять время на приветствия и поклоны, превозносить величие рода и великолепие бороды… пусть этим во дворце занимаются.

Данную позицию я разделяла полностью и притихла, глядя на рябящую от дождя реку.

Караван всё не показывался — впрочем, кто его знает, с какого расстояния такими ушами, как у Ланэйра, слышать можно; но и скучно не было: дождь помаленьку стихал, над блестящими грибными шляпками и чернеющими по склонам каньона мокрыми ёлками появилась радуга. Воздух был такой, что уж только дышать счастьем ощущалось.

Отвлеклась и не заметила гномов, вздрогнула только от короткого ржания чуть ли не под нашим грибом.

— Точно, купцы. Издалека, с Мглистых гор… — Ланэйр шептал над самым ухом, и дыхание его шевелило подсыхающие волосы, — вон, впереди идёт сам Наугладур Длиннобород. Ты смотри, какую он себе сетку на бороду нацепил, умора!

Гном, идущий впереди, как раз отвернулся, и я еле слышно вздохнула, досадуя:

— Не разглядела… — интересно было, что там такого, что обычно сдержанный Ланэйр развеселился.

Пока я близоруко вглядывалась в надежде, что гном повернётся, мимо меня просвистела, обрызгав немного, шишка — та самая, из лужи в центре шляпки, и с влажным шлепком шмякнулась Длиннобороду аккурат в прикрытый шлемом затылок. Светлый семитысячелетний эльфийский герцог только что исподтишка метнул раскисшей шишкой в почтенного гнома.

— Смотри, смотри… да не на меня! — я, закрыв открытый от изумления рот, оторопело перевела взгляд на ругающегося Длинноборода, — да не высовывайся ты так, они ж, если узнают, убить попытаются! Оскорбление, скажут, совсем шуток не понимают, барсуки подгорные! — Он хихикал, как мальчишка, и я с насмешкой глянула уже на Ланэйра.

Рыжая борода и правда была прикрыта подобием собачьего нагрудника для медалей, и этими самыми медалями была увешана. Гремучая простыня свешивалась ниже колена. Ланэйр лихорадочно зашептал в ухо:

— Да видишь, прекрасная, Наугладур для гнома очень талантлив и обладает всеми отличными, с точки зрения гномов, качествами: жадный, упёртый… и при этом выдающийся торгаш и хороший воин. Но есть недостаток, очень крупный — ему ковка не даётся. А у гномов самое злое ругательство: «Не откуёшь и ложки!» Когда я в последний раз послом в Мглистых горах был, Наугладур всеми силами старался научиться, — Ланэйр помолчал, кажется, от полноты чувств, — и научился, на свою голову. Видишь эти блямбы? Так на каждой отковано какое-нибудь событие из истории его рода, и он всю историю в эту бандуру впихнул.

— Какой молодец! — вздохнула с восхищением.

Ланэйр, похоже, обеспокоился:

— Он тебе нравится? — и как-то вдруг побелел губами.

Удивилась. Осторожно, подбирая слова, спросила:

— В каком смысле?

Ланэйр поглядел внимательно, что-то как будто понял и смущённо замял тему.

Гномы как-то очень легко восприняли внезапную шишку, не напряглись и не оглядывались, но я слегка беспокоилась и спросила:

— Они нас точно не видели? — кто их знает, чем оно всё кончится!

— Нет. Не горазды подгорные коротышки голову задирать, шеи короткие, как у свиней их, и подслеповатые они на ярком свету, а на нас им сейчас против солнца смотреть нужно… — и, говоря это, ещё одну шишку метнул!

Глянув на меня, почти виновато пояснил:

— Где одна, там и две… что ей тут зря лежать!

Я поражённо молчала, а вновь обернувшийся Наугладур что-то проскрежетал на неизвестном языке. Гномы дружно захохотали.

— Говорит, богиня, — внимательно слушавший Ланэйр тут же перевёл, — что житья от местных белок нет, но удивляться не приходится: чего ещё ждать в дурацких лесах безбородых эльфийских недоносков, которые сами, как белки, по деревьям скачут, вместо того, чтобы ходить, как подобает приличным воинам!

Наугладур ещё что-то говорил, но эльф только плечами пожал:

— Непереводимая игра слов. Ничего приличного.

Глаза у него были весёлые, сам он вполне расслаблен, и я слегка удивилась, зная, что эльфы почище гномов чувствительны к оскорблениям:

— Они же торговцы, на чужой территории — неужто не опасаются, что хозяева могут услышать?

Ланэйр был хладнокровен:

— Так он на кхуздуле говорит, это язык тайный. Его мало кто знает. Гномы верят, что вообще никто, кроме них. Если б он это на всеобщем сказал… А так — шутки для своих.

Заинтересовалась:

— А ты его откуда знаешь?

Эльфийский герцог обомлел и разъяснил, что он в посольстве не просто штаны протирал, а работу работал, и эффективно. Стало быть, кхуздул втихаря выучил, а то как бы он был без него? После того, как он предотвратил военный конфликт, невыгодный Лотлориэну и переупрямил тамошнего гнумского короля насчёт торговых пошлин, довольный владыка Элронд, сказав, что, раз Ланэйр способен с твердолобым гномом договориться, так и с лихолесским королём общий язык найдёт, отправил его в Лихолесье. Элронд был прав. В том смысле, что Трандуил оказался упрямее гнома, и они друг другу немало кровушки попили за время дипломатической деятельности Ланэйра.

Гном всё что-то говорил, и Ланэйр, снова перевёл:

— Говорит, что по сравнению со стадом белок, обстрелявшим их ранее, эта хотя бы одна, и подбадривает спутников: говорит, придём скоро. Отдохнём, говорит. В поганых эльфьих недобанях помоемся, мерзкой травы пожуём. Музыка, говорит, дрянь у нас, и по ночам мы скачем, как дураки, да зато, потерпев, надеется он хорошо расторговаться и отправиться домой с прибылью — за изумруды и за мифрил, говорит, эльфийские дрыщи платят хорошо, — ему смешно было, и лукавая ямочка играла на щеке.

И как-то подозрительно он оглядывался. Я тоже порыскала окрест глазами и облегчённо вздохнула, не увидев больше шишек.

Ланэйр, кажись, этим был не так доволен. Вздохнул:

— Ладно, пусть идут, куда шли. И мы пойдём.