Королевская канарейка (СИ) - Кокарева Анна - Страница 232

Снова гляжу сквозь кольцо и вижу, что да, своды выложены человеческими черепами, а королева Маб улыбается мне челюстями, как у некроморфа. И остаётся всё такой же нечеловечески прекрасной. Трандуил-то, кстати, тоже, того… через колечко половина лица как будто из сырого мяса состоит, и глаз белый… с сочувствием вздыхаю, думая, как это владыку угораздило, и совершенно искренне говорю:

— Очень красиво. Я поражена красотой холмов и благодарна за гостеприимство, — охотничков мне не жаль, и я хорошо понимаю, что им подобных хватит не только пиршественный зал выложить, и вот об этом как раз жалею.

— Но не с каждым человеком холмы суровы, поэты и музыканты зачастую остаются у нас навсегда и ни о чём не жалеют… Ты всегда, всегда желанная гостья здесь, — королева снова мурлыкает кошкой. По-моему, ей очень хочется оставить меня тут, но «царственный брат» препятствие неодолимое.

Но она и правда, как кошка — знает, что нельзя, и всё равно пробует:

— Прекрасная, эти яблоки Дэркето, лучших нигде не сыщешь, они понравятся тебе…

Глоренлин шипит:

— Не вздумай! Только человеческая еда, молоко и хлеб, больше ничего тут, или вытащить тебя будет очень трудно!

Но я, посмотрев на столы через кольцо, и от молока-то отказываюсь.

Аппетит пропадает, зато разговор королевских особ приобретает интерес:

— Моя царственная сестра правильно понимает, я бы хотел, чтобы преследующий нас оборотень попал, куда стремится, но не остался здесь черепом или игрушкой Вашего Величества, — король снова льстиво кланяется, и голос его как шёлк, как мёд, бархатные интонации заставляют мурашки бежать по телу, но смысл речей не то чтобы медовый: — Пусть он останется жив и не слишком пострадает разумом… так, чтобы смог отойти. Нам нужно десять дней, потом можно выпускать.

Ага, выпускайте, как говорится, кракена…

И на том наш визит завершается, королева со свитой провожает нас к выходу, который теперь выглядит, как тёмная лестница наверх, к свету. У подножия лестницы и лошадки с оленями стоят, спокойно так. Заворожили их небось.

Король и королева прощаются многословно, велеречиво, и излучают взаимную симпатию и чисто эльфийское сияние.

Мне королева говорит:

— Дитя, этот кулон… не дари его никому, это только тебе. Это проход в холмы — достаточно пожелать, и он приведёт тебя в моё царство. Но сначала нужно выйти из эльфийской пущи, там моя сила не действует… к сожалению, — и, переведя взгляд на Глоренлина, так и пасущегося за моим плечом: — У моего брата великолепные шаманы, очень бдительные и чуткие… Возможно, я когда-нибудь смогу отплатить за то неусыпное внимание, с которым ты, сид, охранял Цветочную королеву от очарования холмов, — она медоточиво улыбается и говорит это по-доброму, но мороз продирает по коже от обещания, скрытого в её речах.

Мда, по лестнице хотелось побежать, но я шла с достоинством, провожаемая напутственными криками фей.

Вышли мы ровно у куста бузины. Колючий ветер предзимья бросил в лицо горсть снежинок, и в голове прояснилось. Вспомнила, что, по человеческим поверьям, растущие вместе, но отдельно от прочих растений, боярышник и бузина — это вход в холмы сидов. Что ж, так оно и есть, как выяснилось.

У меня бывали сомнения, Благой или Неблагой Двор эльфов в Эрин Ласгалене, и сейчас я очень хорошо поняла, что Благой.

127. Росток мэллорна

Следующие несколько дней помню урывками. Мир был чарующ, но я не могла удерживать на нём внимание долго, да и видела… разное. В голове была муть, хотелось лечь и лежать, и на олене я была не ездок совершенно — всё время меня везли, и я даже не очень-то чувствовала смену сопровождающих. Только Трандуила отличала, его тепло и силу, от них сознание немного прояснялось.

По вечерам меня кантовали сразу в палатку, и поили тягучими отварами, от них становилось лучше. То есть плохо в смысле больно и не было, просто от горячего, сладкого до приторности питья мир становился вещественнее. И всё же — это было вовсе не так, как в Рамалоки, когда дух хотел покинуть тело. Я точно чувствовала, что сижу в мире реального плотно, как репка, никуда не собираюсь, и спокойно ждала, когда закончится волшебная сонливость, нашедшая после знакомства с миром фей.

Очарованность прошла внезапно, но чувства возвращались не одновременно — открыв глаза, всматривалась в дубы, которые заметал снег, в сухие былинки, гнущиеся под ветром, и видела так хорошо, как никогда. Не то чтобы раньше видела плохо, но знала, что близорука, что зрение у меня так себе. Не огорчалась: казалось, что в мире, где жила, я вижу достаточно, и больше видеть не хотела. Не было уверенности, что порадуюсь увиденному. А потом и вовсе об этом вспоминала только в контексте анекдотика про даму, купившую наконец слуховой прибор и понявшую, что в тишине жилось лучше.

Не то сейчас: созерцание шершавинок на коре, чётко различимые гривки дикого ячменя, переходы света-тени и оттенки серых низких — и таких прекрасных! — небес Эрин Ласгалена вызвали острый приступ счастья.

Шорох позёмки, свист ветра в ветвях; снежинка, упавшая на ресницы — и сказочно прекрасным ощутила присутствие аранена, почувствовав его лёгкое дыхание, крепость его рук, гладкость ткани его дублета… Смущённо повозилась — его и моя телесность тоже стали внятными до безобразия.

И тут же рядом громыхнуло:

— Слава Эру, ты очнулась сразу, как въехали в пущу. Вот только через межевую речку перебрались — и сразу! — голос владыки был неприлично весёлым и праздничным. Недоуменно вздохнула, и он сочувственно хмыкнул: — Что, всё слишком, Блодьювидд? Это ничего, это пройдёт… Счастливый день сегодня! Праздник возвращения в Пущу вместе с тобой! Пойдём посмотрим — разведчики нашли побег мэллорна!

Восхищаясь всем, что видела, с таким же восхищением посмотрела на былинку, которую сама бы и не углядела, и для меня она была не лучше и не хуже прочих — и выслушала прочувствованную речь про наступление Золотого Века, про разрастание пущи и про благосклонность небес к народу сидхе.

И да, для народа сидхе эта былинка кое-что значила: впервые видела, чтобы у высокородных глупели лица от счастья, и не верила свои глазам — Трандуил вытер счастливую слезу, и даже у него было глупое, почти человеческое выражение лица. Потрясло.

Дальнейший путь был тих и торжественен, они как будто не хотели расплескать навалившееся счастье, и только под вечер послышались разговоры и смех — счастливый, беззаботный.

Вечером высокородные веселились не хуже цыган: костры, выпивка, откуда-то взялись музыкальные инструменты; обычно сдержанный владыка первым плясать пошёл. Я хотела было отсидеться, стесняясь своего неловкого человеческого тела рядом с музыкальными и грациозными сидами, но владыка уподобился одному моему начальнику: тот на корпоративе плясал вокруг нетанцующего сотрудника, пока тот не становился танцующим.

Так они искренне радовались, что их веселье било в голову лучше столетних медов — и я не успела опомниться, как уже притопывала и прыгала в веселящейся толпе, и начинающаяся метель танцевала вместе с нами. Бесы, бесы — но какие прекрасные…

Казалось мне, что сквозь музыку, треск пламени и шум ветра слышу отголоски гневного медвежьего рёва — но на это никто внимания не обращал.

Проснулась от весёлого голоса аранена — и от того, что он шутливо тянет за ступню:

— Жаль будить тебя, сердце моё, но пора… — говорил немного виновато, и голубая океанская волна вздулась под сердцем от того, что он близко был.

Сама от себя не ожидая, хрипло спросила:

— Ты носишь моё кольцо? — с утра легче быть глупой и не стесняться.

Он затих. Забеспокоилась и, привстав, посмотрела — он как-то бледно улыбался, потеряв веселье.