Королевская канарейка (СИ) - Кокарева Анна - Страница 77

Леголас спросил меня, где мне нравится мыться. Я спросила, где больше нравится ему. Тут они с королём оказались на разных полюсах. Принц предпочитал чашу, нависавшую над сосновым каньоном.

Летнее утро обещало жаркий тихий день, и небо пронзительно синело над плещущимися в чаше эльфийками. В который раз поразилась красоте женщин — неудивительно, что их стараются особо не показывать другим расам. Чревато конфликтами.

Нам они обрадовались. Склоняли головы и честили «божественной парой», и видно было, что действительно рады присутствию. Парой мы оказались и правда удачной, в том смысле, что во время Бельтайна многим удалось забеременеть. Удивляло, смешило и трогало, как они верили, что мы им помогли, и смотрели с благодарностью и восхищением. Те, кому не удалось, с надеждой просили остаться хотя бы до следующего Бельтайна и одарить их милостью богов; старались невзначай, исподтишка коснуться — на счастье. Эльфийки хрупки и невесомы, как жаворонки, их прикосновения легче человеческих, и оторопь от физического контакта мешалась даже с каким-то приятным чувством. Терпеть почти не приходилось.

Пару раз нырнув, подплыла к краю чаши и зачарованно пырилась на волнующееся, освещённое солнцем море сосен, вроде бы и недолго, но когда обернулась — Леголас уже вымылся и тихонько ходил по краю, обсыхая. Мда, привык принц к аскезе. Моется быстро, как солдат в походе, воду предпочитает холодную. Не киснет часами в бассейнах, как я иногда. Или он, как котик, воду не любит? Всё равно, аж неудобно становится. Вот хоть сегодня: я, еле причесавшись, в ночной одежде сонная на завтрак пришла, а принц — чистенький, аккуратный, при оружии, собранный.

Подумалось, что живу и роскошествую эдакой плесенью… повздыхала, а выводов ровно никаких не сделала. Какие тут могут быть выводы?

Вот, помню, как-то муж бывший, пусть ему не икается, со свёкром на серьёзных щах спорили, что-де многовато по восемь часов в сутки спать, мир недополучает пользы от их деятельности. Лучше по четыре, но тогда не высыпаешься. Страдали и не знали, что с этим делать. Госпадя, да ладно, свёкор был мануальный терапевт и людей лечил, но муж-то в офисе штаны протирал! Смотрела тогда и думала, что мир как-нибудь обойдётся без меня и пользы от меня.

Я буду спать и видеть сказочные сны. Но, конечно, молчала и в спор не вступала. Просто осознавала свою греховность, и во грехе этом — упорствовала.

И сейчас смотрела бездумно на Леголаса, и он был таким же прекрасным, как небо и сосны. Ветерок играл с подсыхающими волосами, и видно было, как золотится пушок на его бархатной коже. Поймал мой взгляд и улыбнулся ласково, и грела эта улыбка лучше солнца.

Опустила глаза, задумавшись, как это ему так быстро удалось из возбуждённого состояния перейти в приличествующее посещению купален. Ну, за три тысячи лет, наверное, можно научиться себя контролировать. «Ах, мама, мне нравится мальчик, ему три тысячи»… Моё, моё, можно подойти и потянуть за волосы, обнять тонкую шелковистую талию…

Сидеть в воде вдруг показалось скучно, и я, стараясь, чтобы не было так уж сильно видно заинтересованность, как бы невзначай начала продвигаться к каменным, нагретым солнцем ступенькам.

Но какой тоненький! Мышцы проступают, но истощён. Ничего, теперь, наверное, отъестся. На родительских харчах, хе-хе.

И шрамы, раньше незаметные, а сейчас, на ярком свету, проявившиеся. В основном старые, бледные, едва видимые на коже, но был и свежий, широкий и розовый.

Вышла из воды, отжимая волосы и отряхиваясь. Как он замирает, когда я подхожу ближе! Как будто надеется на прикосновение и боится его. Не хотелось трогать его мокрыми холодными руками, и я только осторожно, совсем легко коснулась шрама на боку:

— Откуда он, аранен?

Принц несколько судорожно отодвинулся и встал у скальной стенки, увитой цветущей ипомеей. Странно: обычно он очень мягок и плавен, что ж так дёргается? Вымученно улыбнулся:

— Блодьювидд, мне тяжело держать себя в руках, когда ты меня трогаешь. Здесь неприлично демонстрировать сжигающее меня желание. Пожалуйста, не надо.

Странным образом завело и польстило, что трёхтысячелетний эльф нервничает от моей близости. Слегка отошла и тоже встала, обсыхая на солнышке. Удивительно: даже когда принц не рядом, всё равно как будто прикасается — к сердцу. Для меня даже воздух от его присутствия становится иным. Мягче и золотистей, что ли.

Глядя, как он стоит на фоне колышущихся от летнего ветерка цветов вьюнка, как светло улыбается, думала, что сегодня, наверное, лучший день в моей жизни.

Хотя нет, лучший был, когда аранен встал на колено холодным утром, в городишке, где я почти умерла, и поднял меня: физически — на лошадь; духом — из грязи, суеты и тлена. В этот день всё изменилось, мир стал другим — только потому, что он есть на свете.

— Я буду спать одна?

— Я бы лёг с тобой, если позволишь. Мне… нравится обнимать и трогать, даже если нельзя овладеть. Лучше, чем ничего.

Ой, как здорово. А про шрам смолчал, и я не стала переспрашивать, сочтя это бестактностью.

В раздевалке Леголас неприятно удивился отсутствию одежды и оружия. Я в свою очередь удивилась тому, что он ожидал его здесь найти, и просветила, что брауни уволокли вещи в покои владельца. Я свои всегда у себя находила.

— Точно. Я забыл. Пожалуйста, зайдём ко мне. Я без заговорённой одежды и оружия чувствую себя голым. Отвык от мирной жизни.

— А от чего одежду заговаривают?

— От выстрела или удара по касательной; от прямого никакой заговор не поможет, — вздохнул и недовольно закутался в принесённую брауни свободную одежду.

Покои принца от папенькиных, кстати, весьма удалены, и вид с террасы не на парк, а на горную расщелину, поросшую дубами.

Прошлёпала босыми ногами вслед за Леголасом в его спальню, залитую утренним солнцем. Он выскользнул из халата, оставив его на полу, и повернулся к столику, на котором лежали оружие и одежда, и я снова засмотрелась на эту балетную стройность, на белёсый, золотящийся пушок на теле. Он сам как будто весь из света. И эта трогательная впадинка между косой мышцей и прессом! Уж ничего лишнего, да… Не удержалась и провела по ней рукой, затаив дыхание. Если б могла — осталась бы навсегда в этом моменте.

Когда-то давно смотрела сериал «Сверхъестественное». Про двух хороших мальчиков, спасавших слабосильных и слабоумных от сил мрака и тьмы)

Там был чудесный эпизод — показывался рай аутиста: остановившееся мгновение воскресного апрельского утра. Подснежники, ледок и синющее небо, в которое он замёрзшими руками запускал воздушного змея.

Если бы для меня был отмерен такой рай, я бы всегда тянулась в зыбком сиянии утра к невозможному, светлому и чистому, как апрель, принцу.

Светлому и чистому принцу действительно много было не нужно: дыхание тут же пересеклось, и символ мужественности, так сказать, прилип к животу. Леголас посмотрел с укоризной:

— Блодьювидд, что ты делаешь, мы же не можем? Или… нравится дразнить?

Хм… это почему же не можем? Есть же способы. И только тут, задумавшись, поняла, что синдарин знаю, как носитель, думаю на нём, и что в этом языке нет слова «минет». И даже общепринятые эвфемизмы в памяти всплывать отказывались, как будто их никогда не существовало. Странно… вот и Трандуил никогда не пытался заняться чем-то подобным, но я это относила насчёт его размеров, не очень-то подходящих для… известно чего.

Но меня уже несло, и я решила, что отсутствие слова существованию явления никак не мешает. Принц казался таким хрупким и нежным, что захотелось поиграть, и я спросила: