"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Ежов Михаил - Страница 534

— И в чём же ваш секрет? — не удержался я. — Хожу по заводу, поражаюсь — все такие веселые, молодые, активные!

— О-о-о, — сказала Владлена Арнольдовна. — Секрет прост! Мы все открыты к новому, готовы учиться, развиваться, и пробовать что-то оригинальное... Я никогда не отказываюсь от командировок, семинаров, курсов! Нужно видеть, как работают другие предприятия, нужно общаться с людьми, обмениваться опытом!

— Да, товарищ Эмирханова у нас та еще путешественница, — хитро заулыбался Михалыч. — Только за последний год — пять поездок!

— Мне особенно понравился Киев! — сказала она. — На Киевском ликеро-водочном был очень впечатляющий семинар! Дегустация двадцати пяти сортов продукции!..

Кажется, я начинал понимать, в чем всё-таки главный секрет местной приподнятой атмосферы и жизнерадостности. Двадцать пять сортов, это если даже по глоточку, то...

Провожали нас солидной делегацией. Народ визитом прессы в целом остался доволен, а фигуристая Татьяна очень уж широко улыбалась Шкловскому. Шкловский млел.

— Вот, мы для вас подготовили сувениры! — засуетился Михалыч уже на проходной, и взял из рук у подбежавшего помощника четыре картонные коробки.

Открыв одну из них, директор спиртзавода продемонстрировал содержимое: какая-то полиграфия типа настенных календариков и блокнотов, и стеклянные, закрытые кронен-пробкой поллитровые бутылочки с минералкой. "Золтановская №1" — вот что было написано на этикетке. "Лечебно-столовая, негазированная".

Ну что ж, и водичка на обратном пути пригодиться! У меня, например, во рту пересохло от долгих бесед с разговорчивым Михалычем. Так что, тепло попрощавшись с местными и дождавшись, когда Анатольич вырулит на трассу, я тут же полез в коробку с подарками, складным ножом отковырнул пробку и присосался к горлышку.

— А-А-А-А-А-А!!! — из глаз у меня брызнули слёзы, изо рта и ноздрей, кажется, полыхнуло пламя, а из ушей пошел дым.

— Будем называть вещи своими именами, — усмехнулся Анатольич. — Это не минералка. 

Глава 16, в которой приходится учитывать местные реалии

Я пришел в квартирку Старикова, которая располагалась в старом двухэтажном доме с высокими потолками и невероятной толщины стенами. Немцы строили! Крутые ступеньки лестниц, два выхода — парадный и черный, наличие приусадебного хозяйства, гаражей, сарайчиков и огородиков — всё это создавало причудливую атмосферу, характерную именно для таких, сталинских еще жилых построек.

Вечером на Болоте было жутковато — если вы не местный, конечно. Индустриальные звуки завода "Термопласт" и ткацкой фабрики, лязг и грохот железной дороги, брех собак, приглушенная музыка и пьяные разговоры из окон "хрущевок" и "сталинок", и редкий, неровный свет фонарей... Этот райончик недаром считался одним из самых стремных в Дубровице.

Но Стариков чувствовал себя здесь как рыба в воде. Ещё бы! Родился и вырос на Болоте — это, считай, диагноз. Женёк это заболевание тщательно скрывал, притворялся парнем интеллигентным и вполне приличным, но иногда из него пёрло — и в эти моменты его повадки резко менялись в сторону весьма характерных: приблатненных, резких и агрессивных. Такое происходило обычно в финальной стадии опьянения. Но однажды я наблюдал Старикова в таком состоянии и по-трезвому: мы тогда ночью как раз возвращались из пожарной части, и на нас наехали местные "людзi на балоце". Тогда он выключил борзометр и наехал на аборигенов подобно паровому катку, выдав местный "большой болотный загиб" на дикой смести идиша, фени и трасянки, так что джентльмены из подворотни тут же признали свою ошибку и некоторое время извинялись, стремясь наладить приличные соседские отношения.

Но теперь, на своей территории, Женечка сиял, улыбался и источал обаяние и благодушие. Открыв большим ключом обитую коричневым дерматином дверь, он негромко сказал:

— Машенька, солнышко, а вот и мы! Я привел Геру!

— Привет, заяц! Я сейчас запеленаю Глебушку и мы выйдем!

Заяц? Дела-а-а! Честно говоря, мне было не по себе. Слишком уж сложные отношения связывали Белозора и Май, и мне — МНЕ, а не Герману Викторовичу — Маша представлялась эдаким исчадием ада, феминой фатале, способной пустить под откос жизнь мужчины, не хуже чем партизаны Машерова — немецкие поезда.

Пока мы снимали ботинки и вешали куртки на крючки, в дальней комнате шелестело и слышался тихий нежный шепот и младенческие попискивания, за дверным витражным стеклом мелькали тени пастельных цветов, а потом ручка повернулась и на пороге появилась... Барышня-крестьянка? По крайней мере это было первое сравнение, которое пришло мне в голову.

Никакой яркой косметики, вызывающей одежды и экстравагантной прически: Май — или Старикова? — была одета в простое бежевое платье, самого обычного кроя, на голове — косынка. Черная, как вороново крыло, прядь волос выбивается на открытый лоб... Да и на лице какое-то спокойное, расслабленное выражение, как будто что-то внутри этой необыкновенной женщины, наконец, отвязалось и отпустило ее, ушло прочь, дав возможность выдохнуть и начать жить... "Па-людску" жить, как говорят белорусы.

— Здравствуй, Гера! — сказала она.

Обычным, спокойным тоном. Без гримас и ужимок, которые она раньше весьма уважала и почитала за неотразимый флирт.

— Привет, Мария, — взмахнул я рукой. — А это...

— А это наш Глебушка. Глеб Евгеньевич Стариков-Май.

— Ого! Звучит как какой-нибудь белогвардеец или там — композитор! — не удержался я.

Родители рассмеялись, белогвардейский композитор, которому, похоже, от роду было месяца два, повернул свою головушку, уставился на меня черными глазищами, и, хитровато прищурившись, улыбнулся беззубо и сказал:

— Гы-ы-ы-ы!

Теперь настала моя очередь смеятся: наш человек растет! Еще один долбаный комедиант! И я был готов поклясться — Глебушко мне подмигнул.

— Ну вот, а ты сомневался — его или не его звать! — сказала мужу Маша. — Гляди, они сразу друг другу понравились.

— А вдруг он не... — с некой опаской поглядел на меня Стариков.

Я смотрел то на нее, то на него и никак не мог врубиться — что здесь происходит? Но сообщать об этом мне не торопились. Ребенок захныкал, Май унесла его в комнату — кормить и укладывать спать. Женёк, явно нервничая, усадил меня на трехногую табуретку и принялся претворять в жизнь сказочную приговорку: "что есть в печи — всё на стол мечи". Из духовки и холодильника, а также со всех четырех конфорок новенькой газовой плиты на кухонный стол принялись перемещаться самые разнообразные гастрономические изыски. Их было великое множество, но упомянуть стоит, пожалуй, запеченную на бутылке шампанского курицу, салат "оливье", неизменную "селедку под шубой" и "холодное", крепко пахнущее чесноком и хреном.

И бутылка вина — грузинское марочное "Мукузани". Это была очень серьезная заявка, а потому я ухватил Старикова за руку и силой усадил на табуретку напротив.

— Признавайся, в чем суть вопроса. Это всё, — я обвел рукой намечающее застолье. — Великолепно само по себе. Но я никогда не поверю что Машенька и ты НАСТОЛЬКО рады моему приезду.

Я знал о чем говорил: чтобы достать "Мукузани" в Дубровице нужно было вылезти вон из кожи. Или иметь потрясающие знакомства, возможно — в Грузинской ССР.

— Фу-у-у-ух, — тяжко выдохнул Женька. А потом ошарашил: — Ты крещёный?

Меня, честно говоря, такой вопрос вверг в ступор. Я-то был крещеный, это точно. Не было таких проблем в начале девяностых, когда мне довелось появиться на свет Божий. А вот Белозор... Сие вообще представлялось неким сферическим конем в вакууме: с мистической точки зрения имеет ли значение, крещено ли данное тело, если душа, пребывающая в нем последние пару лет изначально принадлежала христианину? Я прикрыл глаза на секунду, пытаясь переварить такую постановку вопроса, и вдруг перед глазами встал облик некого дядьки в защитной гимнастерке: усатого и чубатого. И голос матери Белозора: