"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Ежов Михаил - Страница 545

— Девушка, "молнию" пожалуйста! Да-да! — телефона на даче не было, а "молнию" теоретически доставляли в течение сорока минут — и это мне подходило.

Я нацарапал на бланке "КВАРТИРУ НИ НОГОЙ ОСТОРОЖНО ПАРУ ДНЕЙ ОБЪЯСНЮ", написал адрес дачи и протянул деньги.

— В Узборье. Доставят скоро?

— Узборье? — женщинка за стойкой сморщила нос и фыркнула. — Платите — доставят в течение часа. Мы — почта, а не блошиный рынок!

И чего она прицепилась? Ну да, наверное для нее это выглядело странно: не дальний свет, можно и на автобусе проехать... Ну и плевать! Пусть цепляется, и говорит что угодно. Что мне Гекуба? Что я Гекубе? Главное чтобы Тася не поехала на Зеленый Луг любимую сковородку забирать.

Таким образом успокоив себя, я вышел из почтамта и побрел к остановке. Нужно было сделать еще кое-что: выполнить обещание, данное Поводу. Надеяться на то, что арест Сережи и его друзей останется вещью в себе — не стоило. Последствия будут, это как пить дать... К тому же — мне нужно было где-то укрыться и переждать бурю. Привалов убьет меня если увидит! Потому — идея хотя бы до следующего утра пересидеть в укромном месте показалась мне вполне рациональной.

Старик Повод был не самым лучшим вариантом — но и не самым худшим.

Пробираясь по железнодорожным путям в сторону СПП-17, мимо бесконечных стройплощадок, ржавых вагонов и штабелей с рельсами и шпалами, я пытался понять: что же меня так напрягает в окружающей действительности? Казалось, сегодня весь Минск — столичный, в целом благополучный, мирный город как будто замер. Вдохнул — и не выдыхает.

Лица людей были напряженными, взгляды — колючими, раздражение накапливалось — но не выплескивалось наружу. Я ощущал это на улицах, в автобусе, в магазине, куда зашел прикупить съестного... Да, чуть чаще чем обычно слышались сирены милицейских машин и "неотложек", и, кажется, чуть больше военных вдруг решило прогуляться по Минску. И тот факт что я, журналист газеты, которая на постоянной основе входила в топ-3 советских изданий, совсем ничего не знал о происходящем говорил о том, что события происходят весьма зловещие. Война? Эпидемия? Теракт?

Минчане, по всей видимости, тоже были растеряны — они чувствовали беду, но не могли понять, откуда именно она может нагрянуть, что конкретно происходит здесь и сейчас?

Погруженный в мрачные мысли я брел вдоль неиспользуемой, ржавой железнодорожной ветки к убежищу Повода. Ботинки чавкали по грязи, обильно присыпанной мокрым снегом из плотных низких туч. Поддувал влажный холодный ветер, глумясь над моими попытками спрятать башку под капюшоном "Аляски". Шапку нужно было надевать!

Внезапно сквозь грохот проходящих составов, шум строительных работ и гудение ветра в проводах я услышал громкий, захлебывающийся злостью собачий лай, и резкие, командные выкрики. Что за нахрен?

Инстинктивно дернувшись за штабель из бетонных шпал, я подобрался чуть ближе к источнику шума и замер в ужасе. Картина, представшая моим глазам была самой жуткой из всех, что может привидиться полешуку-белорусу. Хуже, разве что, только обгорелые остовы-трубы печей на пепелище сожженной деревни.

...Цепочка людей в форме, с автоматами наперевес. Рвущиеся с поводков овчарки. Напуганные люди, которых тентованных кузовов грузовиков переправляют в открытые двери вагонов. Мужчины, женщины, дети. Кузов пустеет — и тут же подъезжает новая машина. И снова людей поглощает длинный железнодорожный состав, они пропадают в его нутре. Поезд оцеплен милиционерами и солдатами, сбежать — невозможно, да никто и не пытается.

Я не удержался: вытащил фотоаппарат и сделал несколько снимков. И это помогло мне выдохнуть на секунду абстрагироваться и понять, что же именно я вижу?

Кого-то били, подгоняли, обращались жестоко? Нет. Напротив — женщинам сотрудники милиции подавали руку, слабым и возрастным помогали спуститься из кузова и подняться в вагон. Детей военные и милиционеры при необходимости принимали на руки с борта автомашин и опускали на землю и подсаживали в вагоны — аккуратно, бережно.

Они походили на будущих узников концлагеря? Отнюдь! Вещей у этих странных пассажиров с собой было довольно много: чемоданы и баулы нёс каждый. Никаких следов побоев или ограбления перед пересылкой. Вполне здоровый, упитанный вид у невольных пассажиров. Лица — растерянные и испуганные, но это и понятно! В такой ситуации кто угодно растеряется и испугается!

Вагоны... Вагоны были плацкартными. Не теплушки, не тюремные вагоны — обычный плацкарт. Семейных — не разделяляли, садили вместе. Одиноких мужчин и женщин — сортировали по полу и распределяли в разные вагоны. Что тут вообще происходило? Депортация? Кого и куда?

Я определенно знал, кто мог ответить на эти вопросы. И был чертовски зол, что... На что я был зол? На то, что со мной не поделились информацией? Так я ведь сам тщательно избегал политики, пытаясь не замараться. Чему же удивляться? На что злиться? Ключевые события в жизни Союза проходят мимо меня, а я становлюсь их случайным наблюдателем лишь потому, что совершил очередную глупость и теперь убегаю от последствий?

Да и вообще — кого я обманываю? Самого себя? Ясно же, что происходит! По отмашке с самого верха Волков начал чистки. Машеров бы не одобрил? Точно, что ли? Это ведь он говорил: "...Я очень люблю людей. Я ведь любому человеку могу все зубы выбить. Но я же ему потом и другие вставлю — лучшие, более верно действующие. Я очень люблю людей…" Вот и выбивает зубы. И в первую очередь — в своей родной Синеокой, где батька Петр лучше всего знает, что происходит, что в связи с этим делать, и кто виноват. Но связанный по рукам и ногам кремлевской камарильей Машеров не мог приступить к инвазивным стоматологическим процедурам. Теперь он сам стоит во главе этой камарильи. И вот — приступил...

— Знаешь, выхухоль, а я такое в Гомеле видал, когда ассирийцев в Пензу эвакуировали, — раздался голос над самым моим ухом. — Но там не церемонились. Приклады, штыки, мат-перемат... А тут — гляди, с вещами! Гляди — ручку ей сержант подает, как барыне какой!

— Тьфу! Напугали! Чего подкрадываетесь? — я едва не врезал ему локтем под дых от неожиданности, и остановил такой порыв в последнюю долю секунды.

Что за манера у него дебильная — то нож к горлу приставит, то бормочет в самое ухо! Ненормальный, что ли?

— Ружжо понравилось, щас скраду!— ухмыльнулся Повод. — Вон, торчит из рюкзака. А ты чего — шпиёнишь?

— Не, я к вам иду. А это вот всё случайно увидел. И много тут таких? — людей, поездов, солдат — этого уточнять я не стал.

— Так везут со всей республики! Гродненских видал, Пинских — тоже. Еще какие-то были... Но там не всегда понятно. Грузовики-то — военные, по номерам не разбересся! Наверное, тыщи две нагрузили уже... Интересно, куда их? Может — в лагеря? — старикан прищурившись смотрел, как последних пассажиров садят в поезд, следом за ними запрыгивают милиционеры с автоматами — по три-пять в каждый вагон, и локомотив, издав печальный гудок, утаскивает за собой состав в неизвестном направлении.

К запотевшим оконным стеклам прижимались лица детей, собаки лаяли, прощаясь с уходящими вагонами, черный дым из трубы локомотива густым облаком поднимался в небеса. Мы проводили взглядом этот страшный поезд, дождались, пока солдаты погрузятся в машины. Они не торопились — вяло переругивались, курили, спорили о чем-то с милиционерами, и, наконец — уехали.

— Ну шо, последний? Всё на сегодня? — Повод распрямился и хрустнул шеей.

Наверное, он имел в виду состав с депортированными. Репрессированными?

— Думаете, будут еще? — хмуро поинтересовался я.

— А то! Батька Петр щас за них возьмется...

— Главный же Романов? — это точно была попытка провокации с моей стороны.

— А шо — Романов? Романов — он в "Правдочке" каждый выпуск на первой полосе, с красивой прической и в пиджаке, зарубежные визиты делать поехал. Гляди — пока ленинградский там с этим.... Как его? Стаболичевым? Стаболовым? Черт знает, какой-то то ли румын, то ли болгарин... В общем, Романов там в Югославии с мужиками целуется. А батько Петр в Союзе дела делает!..