"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Ежов Михаил - Страница 757

— Доча? — сказал он.

Я отметил, что Каховский расхаживал по дому в своём обычном наряде (в трениках с лампасами, в уже не совсем белой тенниске с «адидасовским» логотипом и тапках со стоптанными задниками и потёртыми носами).

«Дядя Юра» заметил меня — притворно удивился, развёл руки (едва не расплескав содержимое бокала).

— О, как, — сказал Юрий Фёдорович.

И добавил:

— Неожиданно. Ночуешь сегодня у нас, зятёк?

— Здравствуйте, дядя Юра, — сказал я.

— Папа! — воскликнула Зоя.

Она нахмурилась, зыркнула на отца исподлобья. Девочка уже сняла куртку, но разуваться не спешила. Зоя взяла меня за руку (будто показала родителю, что я под её защитой).

— Ну а что такого? — сказал Каховский. — Когда-то и у меня была «просто школьная подруга» — твоя мама. И я к ней тоже захаживал в гости.

Он почесал затылок.

— Ну, а потом… — сказал Юрий Фёдорович. — М-да. Случится же это когда-то впервые. Вот только признаюсь честно: я не ждал, что так скоро.

Я отметил, что Каховский явно нетрезв. Зоин отец не выглядел в стельку пьяным, но был «навеселе». Я покачал головой.

— Не сегодня, дядя Юра. Обязательно случится, но не сегодня.

— Миша!

Зоя выпустила мою руку. Попятилась от меня на шаг, подпёрла кулаками бока. Мне показалось, что сейчас она выглядела в точности, как её мама (разве что моложе).

Каховский хмыкнул.

— Спасибо, зятёк, — сказал он. — Успокоил ты меня.

Он отсалютовал мне бокалом. Подмигнул дочери. Стрельнул взглядом в сторону кухни.

Вновь сосредоточил внимание на мне, спросил:

— Ну, а сейчас чего явился? Только не говори, что соскучился по мне или по Елизавете Павловне.

— С вами, дядя Юра, хочу поговорить, — сказал я. — О Терентьевой.

Каховский скривил губы.

— Новое что-то узнал? — спросил он. — Или желаешь услышать от меня новости?

Я кинул.

— Узнал.

Юрий Фёдорович заглянул в бокал, потом снова посмотрел на меня.

— Жду не дождусь, когда ты подрастёшь, зятёк, — сказа Каховский. — Когда ты станешь полноценным собутыльником. И будешь вваливаться по вечерам в мою квартиру не с пустыми руками.

Юрий Фёдорович вздохнул, поманил меня рукой.

— Проходи в большую комнату, — сказал он. — В кухню нам сегодня не пробиться — до полуночи так уж точно. Там сегодня девочки снова вызывают призраков Троцкого и Щорса… а заодно и Пиковую даму.

Каховский усмехнулся; его глаза пьяно блеснули.

— Надеюсь, что хоть нам не придётся никого вызывать, — сказал Юрий Фёдорович. — Наряд милиции, например — чтобы успокоить нетрезвых женщин.

Я обменялся с Зоиным отцом ритуальным рукопожатием.

Юрий Фёдорович посмотрел мне в глаза, покачал головой и снова хмыкнул; указал рукой вглубь гостиной.

— Падай в кресло, зятёк, — сказал Каховский. — Чувствуй себя, как дома. А я прогуляюсь на балкон. Освежусь. Да и сигаретку выкурю. Я уже заметил: во время разговоров с тобой мне всегда хочется курить. Так что лучше уж сразу надышусь дымом. Чем побегу на балкон, когда ты обрушишь мне на голову свои новости.

Пока Юрий Фёдорович прочищал на балконе мозг (свежим холодным, уже вполне зимним воздухом и табачным дымом), я расположился на диване по соседству с журнальным столиком, где стояла початая бутылка коньяка. Выглядела бутылка весьма скромно (по меркам человека, повидавшего разнообразие алкомаркетов будущего). На этикетке я обнаружил единственное слово на русском языке: «Арарат». Все остальные слова состояли из латинских букв («NAIRI, Armenian brandy»), словно напиток предназначался не для советских потребителей. Я взял бутылку в руки, отвинтил крышку; поднёс горлышко бутылки к лицу и вдохнул аромат напитка. Чем вызвал возмущение у сидевшей рядом со мной Зои.

— Миша! — громким шёпотом произнесла девочка. — Ты что делаешь⁈ Поставь! Папа увидит!

Она сжала моё плечо.

— Рановато тебе, зятёк, баловаться коньячком, — сказал Юрий Фёдорович.

Он шагнул с балкона в квартиру (через высокий порог), принёс с собой запах табачного дыма, впустил в гостиную холодный воздух.

— Я и не балуюсь спиртным, дядя Юра, пока, — сказал я. — Моему растущему организму такое противопоказано. Решил вот понюхать, чем именно вы травитесь.

— Разбираешься в коньяке? — спросил Каховский.

Я закупорил бутылку, вернул её на стол.

Сказал:

— Да что вы такое говорите, дядя Юра. Где бы я такому научился. Мне десять лет всего. И живу не в семье… любителей спиртного. Да и коньяк у вас, смотрю, непростой — сразу видно, дорогущий. Где бы я такой попробовал? Экспортный вариант, небось?

Юрий Фёдорович пожал плечами.

— Возможно, — сказал он. — Я в этих иностранных надписях не разбираюсь. Этот коньячок Лиза по случаю раздобыла. Но так-то я не любитель коньяков. Обычно потребляю нормальные народные напитки. А этот вот… сегодня решил попробовать.

— И как? — спросил я.

Каховский пожал плечами, уселся напротив меня в кресло, забросил ногу на ногу.

— Так что ты хотел мне рассказать, зятёк? — спросил он.

Бокал с остатками коньяка остался на столе — Каховский о нём словно позабыл.

— Дядя Юра, мне кажется, что Нину Терентьеву убьют в том же подъезде, где она проживает, — сказал я. — Но только на пятом этаже. Случится это в квартире Дмитрия Григорьевича Лещика, учителя истории из нашей семнадцатой школы.

Юрий Фёдорович сощурил левый глаз.

— И почему ты так решил? — спросил он.

— Потому что я узнал книгу, которую читала Нина Терентьева перед тем, как… уснула, — ответил я. — Это была не совсем книга. А отпечатанный на серых страницах текст: копии, сделанные по копирку. Девчонка читала и перекладывала листы из одной стопки в другую.

Каховский махнул рукой.

— И что с того? Причём здесь этот учитель истории?

— Та повесть, которую читала Терентьева в моём видении, называется «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства», — сказал я (краем глаза заметил, как встрепенулась Зоя). — Её написал… пишет Виктор Егорович Солнцев. Мы регулярно читаем новые главы его сказки — поэтому я и узнал текст.

Юрий Фёдорович жестом поторопил меня.

— Всё ещё не вижу никакой связи с историком, — сказал он.

— Дмитрий Григорьевич Лещик перепечатывает рукописные тексты Солнцева на пишущей машине, — сказал я. — Один экземпляр повести он оставляет себе. Я почти уверен, что именно эту копию в моём видении и держала в руках Нина Терентьева.

«Не может быть», — прошептала Зоя.

Каховский не среагировал на слова дочери. Он откинулся на спинку кресла, помахал свисавшим с пальцев его правой ноги тапком. Взгляд Зоиного отца слегка затуманился: Каховский задумался.

— Лещик, — повторил Юрий Фёдорович.

Посмотрел мне в лицо. Пощёлкал пальцем.

Спросил:

— Это… приятель Веры Ильиничны Локтевой?

— Он самый, — сказал я.

Каховский вскинул брови. И тут же покачал головой.

— Он не убивал Локтеву, — сказал Юрий Фёдорович. — Можешь мне поверить, зятёк. Когда зарезали девчонку, этот Лещик был в Новосибирске на похоронах тётки. Он улетел из Великозаводска в пятницу, накануне убийства Локтевой. А вернулся в среду. Мы проверили его алиби — там всё без вопросов.

Я пожал плечами.

— Дядя Юра, причём здесь Локтева? Я говорю о том, что случится в это воскресенье.

— Считаешь: Лещик убьёт Терентьеву? — сказал Каховский. — Предлагаешь его на роль главного подозреваемого, только потому, что ты видел во сне знакомые бумажки? Кстати, о бумажках. Ты не объяснил, почему умалчивал о них до сих пор.

Юрий Фёдорович указал на меня пальцем (будто вынес обвинительный приговор).

Я махнул рукой.

— Дядя Юра, я не утверждаю, что убьёт он? Говорю лишь, что Терентьева уснёт в его квартире — предположительно. Но не думаю, что Дмитрий Григорьевич убийца. Мне кажется, что его хотят подставить: обвинить в смерти девочек.

Каховский хмыкнул.

— Час от часу не легче, — сказал он. — Я не отрицаю, что ты, зятёк, неглупый парень. Но некоторые свои предположения ты берёшь словно с потолка. Мне ещё было бы понятно, если бы ты считал своего историка преступником: многие ниточки в деле Локтевой к нему вели. Но предположение, что его подставляют…