"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Ежов Михаил - Страница 786

— Ты говорил, что в этом твоём долгом сне я отправил Витьку в колонию, — произнёс Зоин отец. — Сперва я подумал, что тебе привиделась ерунда. Но сегодня поразмыслил. И понял, что на строгом режиме Солнцеву самое место. Честно тебе скажу: если бы ты не утащил из учительской тот нож, то я отправил бы этого гадёныша за решётку снова. Без всякого сожаления.

Юрий Фёдорович махнул рукой, словно прогнал назойливую муху. Прижал сигаретный фильтр к губам, затянулся дымом. На меня он не смотрел — невидящим взглядом прожигал неведомую мне точку за окном. Я рассматривал его «римский профиль», дожидался продолжения монолога.

Каховский повернул в мою сторону лицо. Я заметил, что в его глазах двумя крохотными яркими точками отражался светившийся желтоватым светом кончик дымящейся сигареты. Огоньки в больших тёмных зрачках Зоиного родителя напомнили мне персонажей компьютерных игр, где орудовали ожившие мертвецы.

— Чего молчишь, зятёк? — спросил Каховский.

— Жду, когда расскажете, чем вам так насолил Виктор Егорович, — сказал я. — И почему вы считаете, что его место в колонии.

Сжал кулаки: кончики пальцев уже слегка онемели от холода (печка в «ВАЗ-2101» не спасала от мороза). Мелькнула в голове мысль о варежках. Но я поленился: не вынул их из кармана. Лишь приподнял плечи, прижал подбородок и мочки ушей к колючему шарфу. Потёр кончик носа.

Юрий Фёдорович пожал плечами.

— Мне Витёк ничего не сделал, — сказал он. — Но Елизавета Павловна о нём часто вспоминает.

Каховский посмотрел мне в глаза.

— Потому что Солнцев убил свою жену.

«Дядя Юра» сощурил левый глаз (но не спрятал светившийся там огонёк), вдохнул новую порцию дыма. Мне почудилось, что в салоне стало теплее (будто я всего за минуту согрел воздух в машине своим дыханием). Глаза привыкли к освещению — рассмотрел гладко выбритые щёки Каховского.

— Что значит: убил? — спросил я. — Жена Солнцева умерла при родах.

Юрий Фёдорович хмыкнул. Я увидел, как он скривил губы. Каховский не улыбнулся — уголки его рта сместились вниз, точно их утянули за собой налившиеся кровью щёки. Зоин отец всматривался в моё лицо, не торопился с ответом (будто раздумывал — стоит ли доверить мне непредназначенную для чужих ушей информацию).

— Всё так, — сказал он. — Официально это не было убийством. Но мы-то с женой помним, как и что произошло на самом деле. Витька прекрасно знал, что им нельзя было делать второго ребёнка. Врачи предупреждали, что ничем хорошим эта затея не закончится. Мы с женой отговаривали её рожать…

Зоин отец отвернулся, выдохнул в приоткрытое окно струю дыма. Я увидел, что шапка на его голове покачнулась, сместилась к затылку, полностью открыла лоб. Юрий Фёдорович этого не заметил (или не обратил на этот факт внимания). Он посмотрел на сигарету, будто прикидывал, как долго та будет дымить.

—…А Витька молчал, — продолжил Каховский. — Слушал бредовые размышления своей жены и не возражал ей. Никого больше не слушал. Изображал бесхребетного идиота. Хотя он обязан был повести её на аборт! Обязан! Мало ли чего она хотела! Он должен был сам всё решить! Мужчина он или нет⁈ Стукнул бы по столу!..

Он рукой ударил по рулевому колесу.

—…И настоял бы на своём!

Юрий Фёдорович покачал головой.

Он взглянул на сигарету — проверил, уцелела ли та после выплеска его эмоций. Посмотрел и на меня. Но не на лицо — будто вдруг заинтересовался моей шапкой. Несколько секунд он глядел на мой головной убор. Усмехнулся. Я не понял, что его рассмешило: «петушок» или же он так отреагировал на собственные размышления.

— Женщины странные существа, — сказал Зоин отец, — не похожие на нас, мужчин. Надеюсь, ты это уже понял, зятёк. Обо всём, что не касается денег, они нечасто думают — головой. И редко когда по собственной инициативе отказываются от своих навязчивых идей. Она мечтала родить дочь…

Каховский вздохнул.

— Лиза ведь тоже хотела подарить Зое брата, — сообщил он. — Скажу тебе по секрету, зятёк: я когда-то надеялся, что жена родит мне пацана. Но потом узнал, чем это может для нас обернуться. И запретил Елизавете даже думать о таком. «В детдоме полно мальчишек — бери любого» — сказал я ей. А Витька так не поступил. Он промолчал.

Зоин отец закашлял, вытер ладонью губы. Я наблюдал за тем, как он курит и смотрит сквозь лобовое стекло. Мне почудилось, что на самом деле Юрий Фёдорович рассматривал не торчавшие из сугробов кусты и не облепленные снегом стволы тополей — он видел картинки из своего прошлого.

— Дядя Юра, вы знали маму… Пашкину? — спросил я.

Зоин отец кивнул.

— Лиза познакомилась с ней в больнице, когда мы задумали рожать второго ребёнка, — сказал он. — У них нашли схожие проблемы — такое сближает. Подруги по несчастью. Изливали одна другой горе: посторонним ведь о таких проблемах не расскажешь. Вот они и шастали друг к другу… с жалобами и нытьём.

Каховский посмотрел на меня.

— Мы с Витькой не были даже приятелями, чтоб ты знал. Так… здоровались при встрече. Но я беседовал с ним — тогда. Вот только Солнцев к моим словам не прислушался. Дурак. И вот уже который год я едва ли ни каждую неделю утираю жене слёзы и слышу её рассуждения о том, что Витька мог спасти её лучшую подругу. Мог, но не сделал этого.

Юрий Фёдорович опять закашлял. Кулаком постучал себя по груди. Смахнул с глаз влагу и снова вдохнул через сигаретный фильтр, словно боялся задохнуться без новой порции табачного дыма. Выдохнул — струя дыма врезалась в лобовое стекло и разделилась на несколько тонких дрожащих щупалец.

— Она его с тех пор иначе, как «убийцей» не называет, — сказал Каховский.

Ухмыльнулся.

— А теперь вот, ты мне подкинул сюрприз, — сказал он. — Представь, зятёк, чего я наслушался, когда Лиза узнала, что Витька сошёлся с твоей матерью. Поначалу это был полный… кошмар. Зоя не даст соврать: она и рассказала матери о «дяде Вите». Лучше бы промолчала. Сразу предупреждаю тебе, зятёк: Солнцева и на порог к себе не пущу. Учти это… заранее.

— Учту, — пообещал я.

Лобовое стекло «копейки» не спеша покрывалось тонким слоем снежинок. Примерно раз в полминуты очередной порыв ветра сметал с него снег, позволял нам любоваться на превращённый в причудливые скульптуры кустарник. Мимо машины Каховского суетливо прошагала девица (на вид — старшеклассница), мазнула по капоту варежкой.

Я проводил девушку взглядом. А Зоин отец её будто и не заметил. Он молчал, курил (пребывал, как мне казалось, в плену собственных мыслей), изредка покашливал. Я выжидающе смотрел на его профиль («римский» — это Надино определение неизменно всплывало в моей памяти всякий раз, когда я видел нос Юрия Фёдоровича).

— Дядя Юра, вы для этого приехали? — спросил я. — Чтобы рассказать мне о Викторе Егоровиче Солнцеве?

Зоин родитель вынырнул из размышлений. Поморгал, затянулся сигаретой. Кивнул.

— И для этого тоже, — сказал Каховский. — Думал сегодня… над словами дочери. Она мне вечером много всего наговорила. И какой я негодяй — тоже объяснила. Вот и вспомнил твой рассказ о том, что я мог упрятать Солнцева за решётку. Пришёл к выводу, что действительно мог. И сделал бы это, появись у меня такой повод. До недавнего времени, разумеется.

Он поскрипел рукоятью, приоткрыл окно. Щелчком отправил истлевшую сигарету подальше от света фонарей: в кусты. Та пролетела по воздуху ярким метеором, нырнула в снег. Я невольно скосил взгляд на пепельницу, не увидел там ни одного сигаретного фильтра — лишь кучки из похожих на крупные снежинки хлопьев.

— А теперь?

— Теперь я терплю упрёки жены. Из-за него. И из-за тебя.

Каховский пошарил над приборной панелью — в его руке мелькнул нарисованный на бумаге верблюд. Юрий Фёдорович выудил из пачки новую сигарету, постучал ею по рулевому колесу и чиркнул зажигалкой — я зажмурился от яркого света. Каховский снова закурил: вдохнул дым с жадностью и видимым наслаждением, будто полдня провел без курения.

— Что изменилось? — спросил я.