"Фантастика 2023-129". Компиляция. Книши 1-20 (СИ) - Марченко Геннадий Борисович - Страница 1144

Царь пришел в неимоверное возбуждение. Его деятельная натура, вспыхивающее ха порох воображение, требовало немедленного действия.

— Людишек оружных потребно собирать… Припасы, зелье огненное, — забормотал он, шагнув к двери. — А ты, брате, чертеж сей, в мои покои отправь. Не след ей здесь быть, — с этими словами он исчез за дверью; забытый им наследник, позыркав по сторонам любопытными глазенками, тоже поспешил к двери.

Едва дверь за мальцом закрылась, я устало опустился прямо на пол, на карту. Дрожавшие от пережитого ноги меня больше держать не хотели. «Отдохнул, мать его, расслабился. Карту родил…». Я сокрушенно провел ладонью по шершавой, бархатистой поверхности медвежьей шкуры, теперь ставшей главной картой Российского царства. «А языком чего с похмелья наболтал? Про земли богатые, золото, камни драгоценные. У Вани аж глаза загорелись. Стратег, б…ь…! Покоритель Сибири, доморощенный! Мать его! Сибирь! Так вон что он так загорелся! Ермак же уже должен в поход собираться… или нет. Черт! Судя по такой реакции Грозного ни про какого Ермака и его поход он еще и слыхом не слыхивал. Получается, я это поход Ермака организовал… Б…ь…!». От всего этого мне неимоверно захотелось подышать свежим воздухом. Внутри меня едва ли не пожар бушевал, что захотелось на холод, на мороз.

Быстро одевшись, я пошел прочь из душной комнаты. За дверью ко мне сразу же присоединился неизменный Иса, а на выходе меня встретили и остальные мои люди.

— Гулять…, — буркнул я, с наслаждением вдыхая колючий морозный воздух и с вслушиваясь в громкое хрустение снега под ногами. — На рынок что — ли пошли.

Мне нравилось бывать на московском базаре, который словно многолюдное море раскинулся на уже существующей красной площади. Получил свое название он за высокое просторное место и величественную красоту окружавших его зданий — Храма Василия Блаженного, проглядывавшие сквозь строительные леса очертания которого уже поражали невиданными формами и красотой узоров, десятков других церквей и монастырей с многочисленными золоченными маковками.

Пробираясь по торговым рядам я любовался разложенными на прилавках товарами, привезенными со всех концов известного мира: яркими отрезами тканей, блестящей чеканной медью и серебром посудой, хищными формами ножей, кинжалов и сабель, выбивающими слюну восточными сладостями, сводящими с ума вкусными ароматами жаренного мяса, дымящейся похлебки и т. д. Вслушивался в громкую разноголосицу, пытаясь угадать кто, с кем и о чем спорил и договаривался, а может быть и ругался. Гадал о родине встречавшихся торговцев по узорам их теплых халатов, странным меховым шапкам, темных лица с крючкообразными носами.

Как это ни странно, но именно этот шум и многолюдье меня совсем не отвлекали, а наоборот, будили во мне новые воспоминания, помогали привести в порядок свои мысли.

— … Кто смелай?! А?! Честной народ!? — вдруг до меня донесся чей — то залихватистый пронзительный голос откуда-то спереди. — Княжья водка что девичья слеза чиста, и можа быть горька и сладка! Кто шкалик отведает, тот землю почеломкает. Подходи, водочку пробуй, силушку испытывай!

Заслушавшись такого голосистого торговца, к тому же явно матерого средневекового «продажника», я невольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Рядом со мной замерли и мои люди, с интересов наблюдавшие за разворачивающим действом.

— Подходи, не таися! Отхлебни… и проспися! — с ужимками он подначивал толпу, показывая насколько забористый у него товар. — Намедни цыган мишку приводили, его княжьей поил. А тот поперед песню заводил, а потом и шубу заложил. Ну, а ты, молодец, попробуешь? — выпячивая вперед свою деревянную коробку, висевшую у него на ремне, подскочил он к бородатому мужичку в тулупе. — Чай деньга то на шкалик имеется, али гол как сокол?

Тот, с жадностью глядевший на стоявшие в коробке пузатенькие глиняные шкалики, горлышки которых были залиты сургучными крышками, сокрушенно махнул рукой. Мол нет у него ничего кроме дырки в карманах и пустого сидора за плечами.

Коробейник же не унимался, снова принимаясь за свои прибаутки.

— Добрый молодец на Княжью разинул роток, а силушки — то с ноготок! Эх, честной народ, видно нет среди вас охочих да могутных людишек, — с напускным огорчением. — Пойду вон к гостям торговым. Можа среди них кого и найду. Тока разнесут они весть по все му белу свету, что слаб русский чоловик на питие и яго любой перепить может…

Толпа, словно принимая правила игры, тут же ответила ему возмущенным гулом и шевелением. Наконец, какой-то здоровый купчина с распахнутой несмотря на мороз шубой начал расталкивать всех локтями, выбираясь вперед. Высокий с густой гривой рыжих волос он с хохотом вырвал из рук торговца этот несчастный шкалик, который в его ручищах едва не утонул. Вот уж, действительно, мала родила богатыря, которому, словно в древнерусских былинах, и два ведра «зелена ведра» были бы нипочем.

— Ни чта эта кубышечка меня свалит с ног? — расхохотался купец, оглядывая взглядом собирающуюся толпу, которая тут же встретила его словами смехом и улюлюканьем. — Пять рублев ставлю! Во! — прямо в грязный снег, перемешанный с соломой, упал с его руки мешочек с серебром. — Чта выпью горькую и не чуточки не пошатнуся! Ну тогда не обессудь, весь товар собе заберу.

Усмехнувшийся торговец ответил.

— По рукам. Только не шкалик, а два. Нечто такой молодец двух шкаликов спужается? — естественно, при всех купчина не мог не согласиться. — Добре! Лей все в едну посудину, чтобы сему молодцу выпить цельну братину!

Я сделал еще пару шагов вперед. Разворачивающееся шоу захватило и меня, хотя я примерно представлял, что должно было произойти дальше. Купец конечно был детина здоровый и похоже выпить не дурак, но 250–300 грамм почти чистого спирта явно не осилит без последствий. «Смотри-ка, даже завлекуху сделали, как я советовал. Молодцы! Надеюсь, рекламный продукт у них все — таки сильно градусный. Я же говорил, что вот именно таким выпивохам при народе надо подсовывать именно самопальный спирт, а не обычную сорокаградусную водку. Посмотрим, посмотрим…».

А посмотреть, действительно, было на что!

— Это же для мине яко водичка ключевая! — гаркнул купчина, раззадоренный воплями из толпы. — Ха! — и опрокинул в себя всю посудину залпом.

На мгновение установилась такая тишина, что «ее хоть ножом режь». Лицо купчины прямо на глаза приобрело алый цвет, по силе и насыщенности соперничающий с цветом его ярко рыжих волос. Деревянный ковшик уточкой вылетел с его руки прямо под ноги коробейнику.

— Кха — кха! — закряхтел он, пытаясь откашляться. — Сильна…

Руки его его крюками схватили воздух. Тело чуть качнулось. Он толком воздух ни как вдохнуть не мог, продолжая сипеть и клацать зубами. В какой — то момент купчина потерял равновесие и с хлопком повалился на задницу. Под усиливающийся хохот баб и мужиков мужик попытался подняться, но сделать это ему все никак не удавалось.

Насмеявшись вместе со всеми над неуклюжими попытками этого здоровяка встать, я махнул Исе рукой и пошел дальше.

«Знатно повеселил меня этот торговец. Надо будет как — нибудь с ним покалякать. С такими продаванами, наш с Ваней бизнес просто взлетит в гору или, по крайней мере, денег заработаю. А их до черта нужно…». С этими мыслями я свернул к очередному ряду, где торговала церковная братия. Перед монахами лежали и борти с медом, и здоровенные шматы соленого и копченого сала, и кадки с ароматной квашенной капустой, и бочки с румяными мочеными яблоками.

«Богато живут. А говорят монахи тунеядцы были… Или это подневольные их крестьяне так пашут? А это у нас что тут такое?». Ближе к середине этого ряда я увидел монаха, торгующего всякой разной средневековой канцелярией. На глаза мне попались и толстые кипы желтоватых листов бумаги, и пузатые глиняные чернильницы, и роскошные гусиные перья. Торговал же всем этим богатством сгорбленный чернец в дырявой черной шапке и протертом едва не до дыр тулупчике, сидевший на вязанке хвороста с соломой. На проходящих мимо него людей он не обращал никакого внимания, уставившись в одну точку и шамкая челюстями. Жиденькая его бородка, некоторыми охальниками называемая «козлиной», при этом смешно дергалась. Рядом с ним лежал берестяной коробок для пожертвований, в котором виднелась горстка медной мелочи. Прямо на коленях же был аккуратно расстелен кусочек белого полотна с небольшой краюшкой хлеба, от которого чернец время от времени осторожно отламывал шматочек и клал его в свой рот.