"Фантастика 2023-130". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Демченко Антон - Страница 705

Внутри жарко, как в печи. Иней тает, и теперь с волос, бороды и плаща его на деревянный пол капает вода. Захлопнув за собой дверь, Витарр ставит тюки подле себя и оглядывается. В доме этом пахнет гарью, горечью и чем-то дурманящим. Стены покрыты рунами – вырезанными ножом по мягкой древесине и написанными кровью. В самом дальнем углу, под балдахином из тысячи разноцветных тканей, привезенных из страны Заката, виднеется ложе, собранное из звериных шкур. Большой грубо сколоченный стол полнится россыпью янтарных и серебряных бусин, всевозможными ступами, травами, косточками птиц и мелких животных. На самом краю неровной стопкой лежат несколько книг в потрепанных, даже истерзанных переплетах, а уже подле них аккуратно лежит увесистый черный мешочек. Несложно догадаться, что именно может столь бережно хранить вельва.

Руны на человеческой кости. Говорят, сам Локи вырезал их из костей погибшего Бальдра в дар дочерям своим, темным ведьмам, коих породил, съев сердце жестокой женщины.

– Что застыл на пороге, словно не ждали тебя?

Она стоит подле очага, помешивая деревянной ложкой густое содержимое большого котла. От варева поднимается ароматный дым, исчезая в специальном отверстии в крыше, и, измученный резкой сменой холода на тепло, Витарр тянет с плеча свой плащ. В доме лишь один стол и совсем нет стульев, и потому мужчина кидает плащ прямо перед очагом, присаживаясь на влажный мех. Лишь тогда Братоубийца решается поднять взгляд на хозяйку странного этого дома.

Множество раз он был здесь гостем, но никак не может найти в себе силы привыкнуть к дикому ее виду. Тонкие девичьи руки увенчаны множеством серебряных браслетов, широких и тонких, и каждое ее движение сопровождается звоном. На шее ее бусы, янтарные, серебряные, деревянные, и тяжелый пояс на тонкой талии. Ноги вельвы босы, лишь от щиколоток до колен тянутся хитросплетения паутины черных лент.

Сага – такое имя получила она при рождении, и продолжала его носить, несмотря на то, что по закону должна была отречься от него, едва перст вельвы указал на нее.

– Я привез еду, – тихо произносит Витарр.

Женщина отвлекается от котла и кидает взгляд на привезенные им мешки, что стоят в стороне. Сага хмыкает, и в свете очага видит мужчина ее лицо, покрытое магическими знаками, подобно стенам дома. Взгляд ее устремляется к нему, и Витарр смотрит ей в глаза, сохраняя спокойствие. Нет надобности в том, чтобы бояться ее. Хотела бы, так давно уже погубила бы. Не позволила бы найти в снегах свое жилище, накрыла бы его пеленой морока, скрывая от чужих глаз. Сама в свой дом каждый раз ведет его, и не ему бояться. Сага не всегда ведь была вельвой. Лишь потому, что владеет она Даром, все забывают, что остается она человеком. В Чертоге Зимы осталась у нее родня, и среди детей Луны ходит дева с такими же карими глазами, печальными и хранящими в себе тьму древней силы.

Люди позабыли, что Тьму и Пламя породило одно чрево.

– И только? – раздается ее хриплый голос. – Ни совета не спросишь, ни помощи просить не будешь? Не похоже это на тебя, Витарр, сын Ганнара.

Витарр морщится.

– Не сын я ему, и тебе это ведомо. Насмехаться будешь – не приеду больше.

Сага смеется. Она тянет руку и берет с полки две деревянные чаши, по которым и разливает дымящуюся похлебку. Никогда еще не оставила она его без угощения, согревая после мороза его нутро горячей пищей, и мужчина не знает – то ли он столь удачно выбирает момент для приезда, то ли это она знает, когда именно он приедет.

– Не хотел бы, так давно бы уже перестал приезжать. Не держу я тебя и не имею власти приказывать. Добровольно идешь, да я виновата.

Дерево обжигает ладони, и Витарр удовлетворенно вздыхает, чувствуя, как отогреваются занемевшие руки. Сага присаживается на меха по другую сторону очага, отставив свою миску в сторону, и все смотрит на него глазами, что кажутся черными, когда на лицо ее падает тень. Взгляд этот мистический и злой, но Витарр его не боится. Вместо этого он делает глоток похлебки, обжигая язык и позволяя теплу наполнить его. Сага кривит губы, но нарушает возникшее молчание первой.

– Что сестра твоя?

– Ренэйст согласилась помочь, – отвечает он, нахмурившись. – Не могу понять только почему.

– Ты ей брат. Отчего ей тебе не помочь?

«Братом я ей был очень давно», – думает Витарр, но ничего не говорит. Что ему сказать? Он сам отрекся от их родства, обвиняя девочку в случившемся несчастье. Если бы только она вышла на лед, думалось ему, если бы только сделала так, как я сказал. Лишь с возрастом Витарр в полной мере осознал и принял свою вину в случившемся, но никогда он не желал гибели своему брату. Он был ребенком, что жаждал обладать теми же качествами, что и наследник их отца, и думал, что напускная бравада поможет ему в этом. В ту роковую минуту Витарр хотел доказать Ренэйст – и самому себе, – что не менее отважен, чем Хэльвард… и погубил брата, сам того не желая.

Мужчина качает головой, отставляя миску с похлебкой в сторону, и, упершись ладонями в колени, смотрит на Сагу. Та, в свою очередь, разглядывает обрубки его пальцев, словно видит эту черную плоть впервые, и не спешит смотреть своему собеседнику в глаза. Она чувствует, наверняка чувствует, как он взволнован. Потому ее губы, крашенные в черный цвет, растягиваются в лукавой улыбке. Они напоминают изогнутые плечи лука, натянутые жилы тетивы, опасные губы, ранящие в самое сердце. Но изгиб их так похож на те, другие, дарящие ласковые улыбки и теплые слова, что он даже теряется, не в силах что-либо сказать.

– Что ты видишь? – сипло спрашивает Виттар, и это большее, на что он сейчас способен.

Сага поднимает на него взгляд, а потом закрывает глаза. Она морщится, между тонких бровей появляются складки, и весь ее облик становится сосредоточенным. Вельва кажется спящей, видящий плохой сон, и Витарр подается вперед, глядя на нее через пламя разделяющего их очага. Викинг чувствует, как жар огня касается его лица, но не хочет упустить ни малейшего изменения в лице девушки. Сага слегка покачивается из стороны в сторону, словно в такт музыке, которую слышит только она. Глаза ее мечутся под закрытыми веками, ресницы трепещут, и она приоткрывает губы, словно натягивает тетиву лука. Каждое слово ее, подобно стреле, пронзает его сердце насквозь.

– Найдешь ты на чужих берегах свою судьбу, да не ту, что желаешь. Дорогу долгую вижу, на коей каждый шаг отмечен кровью. Вьется она алой лентой сквозь снега и воды, леса и горы, да ведет к одному. Пройдет белая дева сотни дорог, повернет колесо против его оси и воротится назад, ведя за собой погибель. Ты тьма, Витарр, сестра твоя – свет. Однажды один из вас убьет другого. Тысячи дорог ведут к этому часу. Не сбежать вам, ибо нет у вас иной судьбы.

Слова эти слышал он сотни раз до того, как прозвучали они вновь. Витарр хмурится, сжимает ладони в кулаки и все смотрит на Сагу, словно бы вот-вот вельва скажет нечто иное. Но она молчит, как молчала каждый раз, едва говорила последнее слово, и продолжает покачиваться из стороны в сторону. Предсказание вельвы остается неизменным, как и то, что отказывается конунгов сын верить этим словам. Один из вас убьет другого, вот что говорит ему Сага, да только как такое возможно? После гибели Хэльварда Витарр никогда умышленно не навредит Ренэйст, и потому предсказание вельвы кажется лишь глупой шуткой. Братоубийца вздыхает, сжимает указательным и средним пальцами правой руки переносицу и низко опускает голову, отчего темные волосы падают ему на лицо. Медленно открывает Сага глаза, дышит глубоко, а знакомая слабость медленно сковывает тело. Глядит она на Витарра, глядит и видит, что все так же упрямится он, не верит ее предсказанию.

– Не лгу я тебе, Витарр, сын Ганнара, – говорит она. – Ты знаешь.

– Знаю.

Витарр встает на ноги, накидывает на плечи плащ свой, и на Сагу не смотрит. Скулы его белы, движения резки и неловки. Воин зол на богов, что, умирая, уготовили ему такую судьбу. Не может вельва ошибаться, и Витарру остается лишь тешить себя мыслью, что воля погибших богов может не исполниться. Ведь не зря же они погибли, а вместе со смертью ослабла их власть над храбрыми детьми Луны.