Советы юным леди по безупречной репутации - Ирвин Софи - Страница 15

К несчастью для барышни, ее мать услышала тоже.

– Ее платье неприлично, и тебе не следует им восхищаться, – сурово отчитала дочь миссис Винкворт. – Ты хочешь, чтобы леди Сомерсет сочла тебя фривольной особой?

Мисс Винкворт перевела взгляд на Элизу. В распахнутых глазах девушки плескался такой испуг, словно ей было восемь лет, а не восемнадцать.

– Я не считаю ее фривольной, – поспешила вмешаться Элиза. – Мне тоже нравится платье леди Каролины.

– Доброе утро! Чудесное солнечное утро! – раздался позади них голос леди Хёрли.

Она приблизилась к ним с мистером Флетчером, следом шли миссис Майклс и мистер Бродуотер.

– Бесподобно! – согласился мистер Флетчер.

Из недолгого знакомства с этим джентльменом Элиза сделала вывод, что для описания своего отношения ко всем персонам, ситуациям и разговорам он ограничивался тремя выражениями: «бесподобно», «никуда не годится» и, когда того требовали обстоятельства, «будь я проклят, если знаю».

– Вы сегодня принимаете воды, леди Хёрли? – спросила Элиза.

– Да, разумеется. Мистер Флетчер как раз собирался принести мне стаканчик. Не хотите ли и вы?

– Да, если это не слишком вас затруднит, мистер Флетчер, – попросила Элиза. – Сможете принести так много?

– Будь я проклят, если знаю, – ответил он, однако отправился за добычей.

– Что за выражения! – неодобрительно бросил мистер Бродуотер. – Да еще в присутствии дам.

– Мы нисколько не возражаем, – сказала леди Хёрли, обводя взглядом зал. – Кажется, мои новые соседи вызвали необыкновенную шумиху.

– Как и полагается высокочтимым особам, – подхватил мистер Бервик, появившись слева от леди Хёрли и отвешивая приветственный поклон.

Свою обычно чопорную и аккуратную прическу он заменил на элегантный беспорядок в волосах. Было несложно догадаться, кто вдохновил его на такое новшество.

– Сам я намереваюсь просить лорда Мелвилла позировать мне, как только у него появится возможность. Вы знали, что последний портрет с него написали, когда он был ребенком?

Присутствующие ответили на это сообщение заинтересованным гулом, а Элиза ощутила укол зависти. Не потому, что ей хотелось написать портрет Мелвилла – вчера вечером она искренне желала последнему отправиться в Иерихон, – а потому, что мистер Бервик мог с такой легкостью заявить о своих намерениях. Ей было позволено рисовать только членов семьи. Существовали, конечно, известные художницы, но скандалы и клевета сопровождали каждую женщину, стремившуюся чего-то достичь на этом поприще. Даже дедушка Элизы, ее наставник и путеводная звезда, не считал допустимым прием женщин в Королевскую академию.

– Возможно, вы и напишете его портрет, мистер Бервик, – сказала леди Хёрли, – но именно я устрою первое суаре в их честь в Бате. Могу лишь сожалеть, что уезжаю из города на пятницу и субботу, иначе уже пригласила бы Мелвиллов.

– К чему такая спешка? – спросила Элиза, которую позабавили досадливые нотки в голосе леди Хёрли.

– Право, я не хочу, чтобы меня снова обошли на повороте. Леди Кейт устроила вечер для мадам д’Арбле[2], когда та прибыла в Бат. Миссис Пьоцци[3] в прошлом ноябре заполучила ученых из Персии, а я твердо намерена пригласить Мелвиллов.

Миссис Винкворт фыркнула, словно желая подчеркнуть неуместность претензий леди Хёрли, осмелившейся соревноваться со столь именитыми дамами, но Элиза пропустила ее фырканье мимо ушей.

– Вас совсем не беспокоит присутствие в городе таких… колоритных персон? – спросила у леди Хёрли миссис Майклс, в то время как мистер Бервик бросился к Мелвиллам.

– От них сильно попахивает нарушением приличий, – провозгласил мистер Бродуотер.

– Фи! – насмешливо откликнулась леди Хёрли. – Это благословение небес – приезд в Бат столь элегантных гостей, особенно таких даровитых.

– Даровитость заслуживает одобрения, но чрезмерность в женщинах фатальна! – возмущенно заявил мистер Бродуотер.

Леди Хёрли и Маргарет издали негодующие вскрики и нашлись с остроумными ответами, а Элиза, отвлекшись от перепалки, снова устремила взгляд на Мелвиллов. Наблюдая за разглагольствующим графом – окружающая публика живо ему внимала, – Элиза, как вчера перед концертом, ощутила покалывание в кончиках пальцев. Что, если нарисовать Мелвилла в утлой лодчонке посреди моря – как он, лишившись всяческих развлечений, движется навстречу неминуемой гибели? Может, это хоть немного умерит ее гнев? Граф, словно почувствовав, что за ним наблюдают, посмотрел на Элизу. Их взгляды встретились, и он приветственно помахал рукой.

Элиза, которая никогда в жизни не переступала черту учтивости, повернулась к нему боком, намеренно и очевидно глядя в другую сторону, словно отрицая само его существование. Прямой отказ.

Она сама не верила в собственную храбрость; ее сердце ускорило бег, зачесались ладони. В свои двадцать семь лет она никому не давала прямой отказ. Она оставляла бесчисленные оскорбления и знаки пренебрежения без ответа, без возражений, проглатывала свою гордость снова и снова, показывая миру застывшую улыбку, но… Больше никогда. Больше никогда. Она с благодарностью приняла из рук мистера Флетчера стакан, отпила… и едва не подавилась при звуках тихого, но уже знакомого голоса.

– Неужели вы только что выдали мне прямой отказ?

Элиза стремительно обернулась – перед ней, склонив голову набок, стоял Мелвилл. От ужаса у нее приоткрылся рот.

– Я… ну-у, – забормотала она, чувствуя, как лицо заливается краской.

– Так и есть! – ликующе и заинтригованно воскликнул граф.

Элиза устремила на собеседника испуганный взгляд. Она не ожидала, что придется с ним объясняться. Разве весь смысл прямого отказа не заключается в том, чтобы не разговаривать с персоной, его получившей?

– Могу я спросить почему? – поинтересовался Мелвилл.

Было непохоже, что он обижен, испытывает неловкость или расстроен, и это обстоятельство, вместо того чтобы успокоить Элизу, только подстегнуло ее негодование. Неужели этот человек мнит себя настолько выше ее, что его чувства никоим образом не затронул даже прямой отказ?

– Прошу, скажите, миледи, – настаивал Мелвилл, поскольку она по-прежнему молчала. – Как я вас обидел?

Ощущая, как вскипает в ней каждая унция недавно обретенной ярости, Элиза выпрямилась во весь рост.

– Всего лишь любыми доступными вам способами, – ответила она, стараясь выразить всю глубину своего возмущения и при этом не повысить голос.

Хотя все вокруг были погружены в беседу, она не хотела, чтобы ее подслушали.

– Неприемлемая обстоятельность с моей стороны, – моргнув, сказал Мелвилл. – Но вы не могли бы объяснить подробнее?

Теперь, когда все предосторожности отброшены, увиливать от ответа было бессмысленно.

– Мы слышали, что вы сказали леди Каролине вчера вечером, когда уходили с концерта, – сообщила Элиза, отступая в сторону, чтобы отвести собеседника подальше от возможных любителей сплетен.

– Вам придется мне напомнить, – неспешно произнес он.

– «Охрани нас Господь от деревенщины, старых дев и вдов – большинство из них невыносимые зануды», – процитировала Элиза.

– Ах, – протянул Мелвилл. – Какое несчастье, что вы услышали столь неосмотрительное, пусть и емкое замечание!

Элиза воззрилась на него:

– Вам действительно нисколько не стыдно?

– Почему мне должно быть стыдно? – ответил он, по-прежнему изгибая губы в раздражающей улыбочке. – В конце концов, грех подслушивания совершили вы, а не я.

Элиза с ужасом обнаружила, что к глазам подступили слезы досады, и в отчаянии их сморгнула.

– И я рада, что подслушала, поскольку теперь знаю ваши истинные мысли, – произнесла она насколько могла ровно. – Но даже если мы были бы так скучны, как считаете вы и ваша сестра, мы все равно не заслуживали бы столь бессердечного отзыва.

Окончание фразы прозвучало значительно менее твердо, чем ее начало, и перед лицом столь внятно выраженных переживаний Мелвилл растерял остатки веселости.