Ступень Четвертая. Часть вторая (СИ) - Инди Видум - Страница 61

Маг посмотрел на Дамиана, тот — на него и сразу спросил:

— Накрех мог развеяться?

— Маловероятно. Скорее всего, заклинание определило два последних вместилища. Если бы душа распалась, заклинание бы не сработало.

Тон, которым он отвечал императору был мне знаком: именно так Айлинг пускал пыль в глаза, когда не был полностью уверен в своих словах. Но с Накрехом лучше с самого начала рассчитывать на вариант похуже.

— То есть Накрех мог как-то сбежать из Глазьева? — удивился я. — Разве это возможно без руны?

— Я не знаю, чего он достиг, — недовольно проскрипел маг. — Большинство того, что вы сообщили, никак не сочетается с тем, что мы знаем про Накреха. Он изменился, и в какую сторону — сказать сложно, потому что на него повлияли тела, в которых он побывал. А про них мы не знаем ничего.

Я прикинул два последних тела — официанта-неудачника и полностью подконтрольного Новикова — и пришел к выводу, что Накрех мог только озлобиться, потому что оба раза ему попадался несчастливый персонаж, который наверняка оставил отпечатки несчастья в собственном теле. Новиков, как я понял, был еще довольно умным дядькой, мозги, конечно, перешли Накреху вместе с телом, но похоже, работают с другой душой совсем не так. Потому что на Глазьева смена тела не особо повлияла. А у него мозги те же самые. Желания проводить исследования, как влияет тело на душу, у меня нет ни малейшего. Мне было бы достаточно разобраться с Накрехом.

— Заклинание реагирует на оба тела одинаково? — спросил маг. — Или все же на одно из двух больше?

— Пожалуй, что одинаково. А что?

— Мне кажется, должна быть более выраженная реакция на тело, в котором он провел больше времени. Но это так, мои предположения. Возможно, последнее вместилище дает притяжение сильнее. У нас нет возможности проверить.

— Так что мы ничем не можем помочь. — Важно сказал Дамиан. — Хотя, видит бог, хотим. От себя разве что могу дать совет. Если этого человека так важно вернуть в собственное тело, используй на нем императорскую защиту свидетеля. При должном старании в применении заклинания тело будет практически не отличить от родного.

— Есть существенный минус — наследственность, — ответил я. — Потому что дети будут похоже на тело до заклинания, ведь так?

— Разумеется, — важно кивнул Дамиан. — По сути, это сложная иллюзия, поддерживаемая самим телом, который считает его своей частью.

— Плюс ограничения по размерам, — припомнил я. — Да и источники у этих тел разные. У занятого ныне он поменьше.

— Я предложил как крайний вариант, — надулся Дамиан. — Чтобы дать возможность человеку вести привычный образ жизни.

Я хотел было сказать, что в нынешнем случае Глазьева будет достаточно сложной иллюзии, но промолчал, чтобы не показывать, насколько магия в этом мире меньше развита.

Мы попрощались и разошлись по своим мирам.

— Ну что? — спросил меня уже другой император.

— По нулям, Иван Михайлович, — честно признал я. — Единственное, что смогли стоящего присоветовать, — это изменить нынешнее тело сложной иллюзией, чтобы человек казался тем откуда была выдернута душа. Но нам это не даст сделать Егор Дмитриевич.

— Уверяю вас, папа будет на моей стороне, — ответил Глазьев.

Он больше не лежал на кушетке, а стоял. Одежду, в которой было тело, ему не вернули, выдали набор для пациента, который у нас хранился на такие случаи. Но этого хватило, чтобы Глазьев почувствовал себя уверенней и опять начал качать права.

— Просто вы должны были настоять на том, что я — это я. Человек — это не только тело, но и душа. А душа куда важнее всего остального.

— Заткнулся бы ты, — почти миролюбиво предложил я. — Вдруг Егор Дмитриевич это тоже понимает, поэтому и решил, что тело без души для него предпочтительней, чем душа, которая планировала его убить.

— Я не планировал!

— У нас есть запись.

— Я не планировал, — уперся он. — Это все Новиков. Он меня заставил.

— Потребовать у себя артефакт для убийства отца? — довольно жестко спросил император.

— И почему такое проходит мимо меня? — тихо пробурчал Ефремов и громче добавил: — Елисеев, почему мне ничего не доложил? А ну как грохнули бы Глазьева?

— Что за глупости вы говорите? — раздухарился Глазьев. — Я никогда бы не убил собственного отца. Это все выдумки Елисеева.

— У нас есть записи, — напомнил я.

Разумеется, никаких записей не было, но этого хватило, чтобы наконец сбить спесь.

— Мы так и не решили, что с ним делать? — сказал Ефремов выразительно тыкая пальцем в сторону Глазьева.

— Выдать компенсацию и убедить отца, что я — это я? — предложил тот.

— Да ты братец, обнаглел, — грозно повернулся к нему Ефремов. — Влез по уши в заговор, чуть собственный клан под монастырь не подвел, да еще и требуешь компенсации? Это мы с Глазьевых должны требовать.

— Но есть некоторые сложности, да? — усмехнулся император и жестом подозвал нас с Ефремовым. Глазьеву же дал понять, что тот должен стоять в отдалении. Но я полагаться на здравомыслие Романа не стал, поставил защиту от прослушивания.

— Что конкретно сказали? — спросил император.

Я покосился на Ефремова и неохотно ответил:

— Конкретно ничего. Говорят, что Накрех мог уйти слишком далеко от них по пути развития магических возможностей. Они даже конкретно не могли сказать, развеялся он или нет. Предположили, что тело Глазьева он уже покинул. Хорошо бы проверить всех, кто пришел в себя после этого происшествия, Дмитрий Максимович.

— Всех — это кого?

Он достал телефон, явно собираясь если не позвонить, то отправить сообщение.

— Больных после комы и психов, которые себя не осознавали. Если не было зрительного контакта, то мог попасть только в тело без души. Но у меня большие сомнения по поводу того, что Накрех мог покинуть тело Глазьева.

Ефремов все же набрал и отправил сообщение, после чего поинтересовался:

— Не опасно ли было отдавать тело отцу?

Хотя было видно, что его распирают другие вопросы.

— Если не снимать блокираторы, то нет. А таким больным им не снимают по протоколу, потому что бывают спонтанные магические всплески, — ответил император. — Думается мне, Егор Дмитриевич помается, а потом отправит тело сына в заведение, где за ним будут присматривать и где он не будет мозолить отцу глаза. И встает вопрос, что делать с телом Новикова?

Они оба — и император и Ефремов — посмотрели на меня.

— Тоже отправить в психушку, — предложил я.

— В психушку? — недовольно переспросил Ефремов.

— А куда еще можно отправить человека, который осознает себя другим? Глазьев от него официально отказался. Мальцевым его отдавать ни в коем случае нельзя.

— Нельзя, — согласился император. — Игнат Мефодьевич выгоду не упустит, вытащит из Романа все, что можно о Глазьевых, в результате нарушится паритет между кланами.

— Значит, психушка для младшего Глазьева — самое безопасное место.

— Как-то это не по-человечески, — поморщился Ефремов.

— По-человечески ему самое место в тюрьме, — напомнил я. — Участвовал в заговоре против законной власти и планировал убийство собственного отца.

— Это только по твоим словам. Он же сам себя выставляет пострадавшим. Да и как я засажу Новикова за преступление Глазьева? Это ж скандал будет. И Мальцевы опять же начнут выступать. Потребуют его себе.

Ефремов поморщился. Нелегкая у него задача — лавировать между интересами кланов в сторону интересов государства.

— Заберите к себе. У вас же есть места, где вы временно держите свидетелей? — предложил я. — Я ему даже артефакт личины сделаю. Но то, на что вы намекаете, для меня неприемлемо.

— Какие умные нынче подростки пошли, — буркнул Ефремов. — У тебя, Елисеев, ему будет безопаснее всего.

— Побойтесь бога, Дмитрий Максимович, — возмутился я. — Я должен думать о безопасности клана в первую очередь. И если безопасность Глазьева может поставить под удар клан, то на фиг этого Глазьева. Себе берите. Ценности для преступника он больше не представляет.