Клуб (ЛП) - Скотт Кайл М. - Страница 46

Посмотрев вниз, она на секунду залюбовалась тем, во что превратила лицо ублюдка. Но только на секунду. Затем протянула правую руку над его головой и потянулась к молотку.

Джейсон все еще боролся. Она почувствовала, как его зубы вцепились в ее левый сосок, когда она потянулась, чтобы поднять инструмент. При других обстоятельствах девушка, возможно, даже была бы впечатлена. Должно быть было больно вгрызаться во что-то, пусть даже нежное, когда тебе оторвали губы. Однако боль пресекла все ее размышления.

Он рычал, как побитая гончая. Странное сочетание жалкого хныканья и ярости, свидетельствующее о его переходе в полное безумие. Она подавила крик, когда его зубы сильно сжались, разрывая ее плоть. Она услышала, как его челюсть щелкнула, когда верхние и нижние зубы соединились, отсекая сосок от ее груди. Красные реки боли залили ее мир, но все же она продолжала тянуться к молотку.

Он получит еще свою порцию.

Ее ладонь легла на рукоятку инструмента, превращенного в оружие.

Силы Джейсона почти иссякли, его голова упала на пол, а девушка нависла над ним с молотком в руке.

Пустая глазница, похожая на бездонную впадину, из которой она выгрызла его левый глаз, казалось, смотрела сквозь нее. Другой его глаз, почти закрытый, был устремлен на твердую, безжалостную сталь, когда она подняла молоток над его головой. Кровоточащий, истекающий кровью недочеловек, сжавшийся под ней, уже не мог говорить, но этот глаз...

Этот единственный оставшийся глаз говорил и просил о многом.

О милосердии. О прощении. О сожалении.

Она проигнорировала все это.

Келли... улыбающаяся... взволнованная, словно при сборах на выпускной бал. Такая красивая, что от одного взгляда на нее замирали сердца.

- Это за Келли... - прошептала она.

И опустила молоток на его зубы. Тот легко прошел сквозь них, раздробив распухший язык.

Он выплюнул осколки зубов, когда она высоко подняла молоток, снова замахнувшись.

Мама и папа. Гордые до невозможности, почти визжащие от радости, когда Келли получила диплом; годы тяжелой работы и решимости наконец-то окупились, ее замечательный, прозорливый ум, готовый и настроенный сделать мир лучше.

- Это за моих маму и папу...

На этот раз она попала чуть выше и правее его уцелевшего глаза. Раздался громкий треск, когда кость поддалась, и молоток глубоко провалился, погрузившись в череп. То, что было раньше Джейсоном, дергалось и извивалось, вероятно, мозг был сильно поврежден, но она думала... она надеялась... что он еще все чувствует и осознает.

И теперь она видела себя, раздетую и беспомощную под хрюкающим, дергающимся Джейсоном, когда он насиловал ее, глубоко проникая в нее своим вонючим членом.

- А это за меня... - прорычала она.

Девушка отбросила молоток на пол и нащупала пальцами дыру в его черепе. Она вогнала их глубоко, нащупывая ими его мозг. Это чудо биологии, в котором хранились тысячи мечтаний, тысячи стремлений и тысячи кошмаров.

Потом она оттрахала его череп пальцами, превращая мозг внутри него в кашицу, пока Джейсон не умер в конвульсиях под подбадривающие крики собравшейся вокруг них толпы.

ОДНАЖДЫ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ...

Когда девушка очнулась от тревожного сна в четвертый (или пятый, или шестой?) раз за утро, то обнаружила, что наконец-то может терпеть боль.

Последние несколько дней были нелегкими. Были лекарства, страдания и еще лекарства. Были странные лица, одно перетекало в другое, и все они таили в себе странную заботу. Слова сливались в отдаленный гул, отдаваясь эхом. Один день перетекал в другой в опиатной дымке, оставляя ее растерянной, дезориентированной и напуганной. Но даже после введения такого количества транквилизаторов, что хватило бы на жеребца, боль по-прежнему оставалась. Не каждый день она получала удар молотком по коленной чашечке, и понимала, что когда все это закончится, и она встанет на ноги, то уже никогда не будет прежней. Она снова будет ходить, так ей обещали улыбчивые врачи и медсестры, но понимала, что никогда не будет ходить так, как раньше, до всего этого кошмара. Никогда не может больше участвовать в благотворительных марафонах. Она будет носить шрамы той ужасной бесконечной ночи до самой могилы, как внутри, так и снаружи.

И все же, многое из этого оставалось размытым, как в старом фильме 1930-х годов, блеклым и серым, нечетким, почти пустым, как наблюдение за призраками через запотевшее окно. Ее борьба с Джейсоном за жизнь все еще стояла у нее перед глазами, хотя и фрагментарно - своего рода мозаика, сложенная из тошнотворной смеси видов, звуков и боли. То, что было потом, полностью стерлось из ее памяти.

Возможно, это и к лучшему. Несмотря на физическую травму, полученную во время схватки с Джейсоном, от нее ожидали большего. Это совершенно ясно. Мимолетные видения грузных тел и нависших над ней лиц, которые время от времени выводили ее из состояния наркотического благодушия, являются тому подтверждением. Как и жгучие боли, которые она чувствовала по всему телу. Джейсон нанес ей болезненные раны, но эти боли... эти боли были совсем не в тех местах, до которых добрался этот ублюдок.

В задней части ее горла. Ее анус. Ее влагалище.

Все эти части тела жгло огнем. То, что произошло после поединка, было так же ужасно, как и то, что было до него. Возможно, даже хуже. Она хорошо знает свое тело, и хотя последнее, что помнила, это то, как ей помогли встать на ноги, когда она вытащила пальцы из дыры в черепе Джейсона, а также оглушительные аплодисменты зрителей, и знала, что было что-то еще.

Она просто не знала, что именно. Пока не знала.

Разве зрители не были возбуждены? Разве моя свирепая расправа над моим похитителем не возбудила их? Что именно они со мной сделали?

Она вспомнила какой-то вход. Дверь.

Было ли это на самом деле или привиделось? 

Хотя девушка знала, что забыть было бы лучше и что ответы на вопросы могут убить ее, она старалась изо всех сил, сосредотачивалась, закрывала усталые глаза и искала внутри себя, в то время как вокруг нее больничная аппаратура пищала, щелкала и жужжала. Увидеть... узнать... Только так она сможет взглянуть в лицо своему будущему. Она пережила слишком много, чтобы позволить своему страху поселиться внутри нее, где он будет расти и развиваться и однажды вернется, чтобы снова разорвать ее разум на части.

К черту это. Нет, я нырну глубоко, найду правду, посмотрю ей в лицо.

Она позволила себе расслабиться, позволила миру, боли и звукам вокруг нее исчезнуть из своего сознания, пока они не оказались далеко-далеко...

* * *

Где-то внутри себя она видит дверь, которая остается открытой лишь частично. Та самая дверь, которая звала ее раньше, манила, побуждала открыть ее, переступить порог, открыть свои тайны.

Она с готовностью идет вперед, и дверь широко распахивается.

Свет извне не может проникнуть в темноту, которая таится в углах этого безмолвного места, но все же она видит... что-то притаилось в дальнем углу комнаты. Что-то черное. Что-то ужасное. Что-то сокрушающее. Свет не может коснуться его. Она чувствует тихий страх где-то глубоко внутри себя, и голос, который узнает как свой собственный, эхом разносится по коридорам ее сознания, доносясь по ветру откуда-то издалека. Голос отчаянный, умоляющий, просящий ее повернуть назад. Она игнорирует его. Он не имеет над ней власти. Черное существо в углу начинает подниматься и проявлять свою истинную сущность, и опасения, которые она испытывала, растворяются, как зимний туман под черным и яростным солнцем. Чем бы ни было это существо, как долго оно ни находилось в этом тихом неизменном уголке ее внутреннего мира, она хорошо его знает, и в его бесконечной темноте есть утешение. Он встает в полный рост, лицом к ее бесплотному "я", и широко раскрывает свои бесформенные руки, чтобы обнять ее. Она движется вперед, тянется к черному существу, такому знакомому и в то же время такому чужому. Их разумы соприкасаются, и наконец наступает полное осознание. Тень - это девушка. А девушка - это тень.