Энциклопедия творчества Владимира Высоцкого: гражданский аспект - Корман Яков Ильич - Страница 414

***

Завершая разговор о «Палаче», сопоставим его с песней «Вратарь» (1971).

Казалось бы, между двумя этими произведениями не может быть ничего общего. Но в действительности в них разрабатывается очень схожая тема, и фоторепортер, умоляющий героя пропустить гол, оказывается, по сути, прообразом палача.

Оба вкрадчиво обращаются к герою: «Только сзади кто-то тихо вдруг вздохнул» = «Вдруг сзади тихое шептанье раздалось». А ранняя редакция «Палача» содержит следующую перекличку с «Вратарем»: «Только сзади кто-то тихо вдруг вздохнул» = «Вдруг словно вздох: “Я вас молю — не трожьте вены!”» (АР-16-190). Черновик же «Вратаря» предвосхищает основную редакцию «Палача»: «Шепчет он: “Ну дай ему забить!”» (АР-4-90), «Слышу шепот: “Дал бы ты забить”. <…> Обернулся, слышу тихий голос из-за камер» (АР-17-66, 68) = «Вдруг сзади тихое шептанье раздалось».

И фоторепортер, и палач извиняются перед героем: «Извини, но ты мне, парень, снимок запорол» = «Молчаливо, прости, / Счет веду головам». А в черновиках «Вратаря» тоже встречается слово «прости»: «Ну а он в ответ: “Прости! / Хоть убей, но пропусти, — / Этот снимок я тебе подарю”» (АР-17-66).

Совпадает еще одно обращение репортера и палача: «Ну а он всё ноет: “Это ж, друг, бесчеловечно!”» = «А кстати, друг, — осведомился мой палач, — / Какой оркестр предпочитаете при этом?» (АР-16-192).

Первоначально герой еще держится и говорит о своей ненависти к врагам: «Я сказал: “Я вас хочу предупредить, / Что кино люблю и ненавижу фото”» /3; 300/ = «Но ненавижу я весь ваш палачий род» /5; 139/ (а «кино любил» лирический герой и в «Жертве телевиденья», 1972: «Прежде я был просто кинолюбитель» /3; 416/), — и отвергает их просьбу пропустить гол и выпить «огненный напиток»: «Так что вам тут, братцы, нечего ловить — / Посоветую бежать за те ворота» /3; 300/ ~ «Я в рот не брал вина за вас — и не желаю!» /5; 139/.

Однако репортер и палач продолжают его уговаривать: «Репортер бормочет — просит: “Дай ему забить!”» /3; 301/ = «Он попросил: “Не трожьте грязное белье”» /5; 139/ (заметим, что просьбу не трожьте высказывает и репортер: «Что тебе — ну лишний раз потрогать мяч руками, / Ну а я бы снял красивый гол!» /3; 60/), — и брать на жалость: «Чуть не плачет парень. Как мне быть?! <…> Ну а он всё ноет: “Это ж, друг, бесчеловечно!”» /3; 63/ = «И горевал о тех, над кем работал лично. <…> Мы гоняли чаи — / Вдруг палач зарыдал — / Дескать, жертвы мои / Все идут на скандал» /5; 142/. Точно так же ведет себя и тренер лирического героя в «Прыгуне в высоту» (1970): «Пожалей хоть меня, старика» (АР-2-122). При этом и тренер, и фоторепортер, и палач склоняют героя к бездействию: «Прекрати прыгать» (АР-2-122), «А ну, не шевелись, потяни…»/3; 63/, «Он попросил: “Не трожьте грязное белье”» /5; 139/.

Постепенно герой проникается сочувствием к репортеру и палачу: «Я, товарищ, дорогой, всё понимаю <…> Чуть не плачет парень. Как мне быть?!» = «И посочувствовал дурной его судьбе».

Одинаково описывается и давление, которое испытывает герой: «Мяч в руках, с ума трибуны сходят, / Хоть и ловко он его загнул» (АР-17-68) (основная редакция: «Гнусъ, как ветка, от напора репортера») = «Когда он станет жечь меня и гнуть в дугу…».

Более того, во «Вратаре» герой тоже называет репортера… палачом: «Искуситель змей, палач! Как мне жить?», — поскольку этот искуситель-змей так умело «заполз» к герою в душу, что тот готов пойти у него на поводу: «Так и тянет каждый мяч пропустить!». Похожая ситуация возникнет в черновиках «Палача»: «Но он залез в меня, сей странный человек, — / И ненавязчиво, и как-то даже мило» /5; 475/. Как сказано в черновиках стихотворения «Вооружен и очень опасен»: «Палач, охотник и бандит, /Он — всё на свете, он следит» (АР-6-182).

Подобно палачу, фоторепортер также залез лирическому герою в душу: «Я вратарь, но я уже стал фотографом в душе, / Ну а крайности нельзя совместить» (АР-17-66). В результате герой постепенно переходит на сторону своего врага: «Неуверенно иду на перехват» = «И незаметно начал в тон его впадать» (СЗТ-2-434).

В свою очередь, и у репортера, и у палача — «нежная душа»: «Ну а он всё ноет: “Это ж друг, бесчеловечно!”»[2397] [2398] [2399] = «“Рубить и резать — это грубые глаголы, / Намного ласковей и легче — отделить”»757 (СЗТ-2-468). Как признаЮтся сами представители власти: «А в общем, мы — ребята нежные / И с юношеской чистою душой» («Марш футбольной команды “Медведей”»; АР-6-114), «Всё путем у нечисти, / Даже совесть чистая» («Песня Соловья-разбойника и его дружков» /4; 181/), «Мы — не ангелы небесные, /Те — духовно-бестелесные, / А мы — хоть тоже безгреховные, / Но мы — телесно-бездуховные» («Мы — просто куклы, но… смотрите, нас одели» /3; 467/).

***

Теперь подытожим сказанное по поводу образов несвободы в произведениях Владимира Высоцкого.

Понятно, что их чрезвычайно много — например, ватная стена., лес стеной, тюремные или больничные стены, красные (флажки, красный свет, стальные прутья, натянутый трос, медицинский жгут, железные цепи, петля, аркан, капкан и другие. Зачастую они являются вариациями замкнутого пространства и отсутствия выхода: «А теперь я в медсанбате — / На кровати, весь в бинтах» /1; 94/, «Я брошен в хлев вонючий на настил» /4; 71/, «Но пока я в зоне на нарах сплю, / Я постараюсь всё позабыть» /1; 33/, «Сижу на нарах я, в Наро-Фоминске я» /5; 223/, «Вот лежу я на спине, / загипсованный» /3; 183/, «.Лежим, как в запечатанном конверте» /4; 304/, «А я лежу в гербарии, / К доске пришпилен шпилечкой <…> На стеночке вишу» /5; 69 — 70/, «На палубе, запертый в клетке, висел» (АР-1-140), «Лежу я голый, как сокол <…>Я взят в тиски, я в клещи взят» /5; 79/, «Я лежу в изоляторе» /2; 162/, «В этот день мне так не повезло — / Я лежу в больнице, как назло» /2; 305/, «Я лежу в палате наркоманов» /2; 166/, «Лежу в палате — косятся» /2; 178/, «Неужели мы заперты в замкнутый круг?» /3; 209/758, «Но нам предложат деревянные костюмы» /2; 57/, «В гроб вогнали кое-как, / А самый сильный вурдалак / Всё втискивал и всовывал / И плотно утрамбовывал <.. > Отчего же я лежу. / Дурака валяю?» /3; 83 — 84/, «Мы в чехле очень тесно лежали» /3; 112/, «Кого-то выбирают Римским папою, / Кого-то запирают в тесный бокс» /5; 223/, «Друг к другу жмемся в тесноте» /5; 553/, «Нам тесно, видим только черепа» /3; 433/, «Тесно нам в себе самом» (С5Т-4-254), «Тесно и наяву от флажков» /2; 422/, «Тесно вам? И зря ругаетесь, — / Почему вперед не продвигаетесь?!» /5; 164/, «На суше — тесно: каждый пешеход / Опаздывает вечно и спешит» /3; 180/. Причем между двумя последними песнями наблюдается еще несколько общих мотивов: «Слушайте!

Зачем толкаетесь! <.. > Он же мне нанес оскорбленье: / Плюнул и прошел по коленям» /5; 498/ = «А здесь, на суше, встречный пешеход / Наступит, оттолкнет — и убежит» /3; 399/.

Сюда примыкает мотивы пыток и в целом скованности (то есть опять же — несвободы), вызванных, разумеется, действиями власти: «Морским узлом завязана антенна — / То был намек: с тобою будет так!» /3; 142/, «А потом — перевязанному. / Несправедливо наказанному…» /1; 255/, «И эхо связали, и в рот ему всунули кляп» /4; 223/, «Мне поджигали связанные крылья» /5; 551/, «Не по душе мне связанные крылья» (АР-9-182), «Навалились гурьбой, стали руки вязать» /2; 27/, «Подручный — бывший психопат — / Вязал мои запястья» /5; 78/, «Санитары — как авторы, / Хоть не бегай в театры вы! — / Бьют и вяжут, как веники, / Правда, мы — шизофреники» /2; 162/, «Хоть вяжите меня — не заспорю я» /2; 570/, «Вяжите руки. — говорю, — / Я здесь на всё готов!» /5; 386/, «Но примчались санитары, — / Зафиксировали нас» /5; 135/, «Зазубрен мой топор, и руки скручены» /4; 71/, «“Я щекотки боюсь / И ногами сучу…”. / А палач мой: “Не трусь, / Я те ноги скручу”» /5; 475/, «А я лежу в гербарии, / К доске пришпилен шпилечкой» /5; 69/, «Я взят в тиски, я в клеши взят» /5; 79/, «Но разве это жизнь — когда в цепях? / Но разве это выбор — если скован?!» /4; 66/, «Вот привязан, приклеен, прибит я на колесо весь»[2400] [2401] /5 ; 626/.