"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 362

Жена нашла его руку, и, крепко стиснув пальцы, выдохнула: «А вот вернешься — и узнаешь!»

Она и не услышала, как муж поднялся — только почувствовала прикосновение его губ, и шепот: «Все, счастье мое, пошел я».

Открыв глаза, Федосья перекрестила Волка, и, как всегда, сказала: «Легкой тебе дороги, любимый».

Когда заскрипела калитка, она зевнула, и быстро поднялась. «Все равно, — сказала себе девушка, обливаясь ледяной водой в сенях, — еще мыть тут все, потом на Туру сходить, порыбачить, а потом и детки придут, — заниматься».

Вычистив избу, она села за письмо матушке — с новым воеводой шел обоз, что потом отправлялся обратно на Москву.

«Батюшка хорошо, — написала Федосья, — обещался нас с Волком до конца зимы навестить, он сейчас на востоке где-то кочует. Дорогая матушка, ты не волнуйся, пожалуйста, здесь безопасно, Кучум где-то на юге обретается, и не этой зимой, так следующей мы с ним покончим».

Девушка перечитала ровные строки, и вдруг услышала стук в ставни.

— Что такое? — она высунулась из двери, накинув платок и соболью душегрею.

Григорий Никитич мялся на дворе, под легким снежком. Мороз был такой, что дух захватывало.

— Василиса! — ахнула Федосья, и сунув ноги в меховые сапожки, быстро выбежала на улицу.

«А ты иди к батюшке Никифору, — обернулась она к Григорию, — подыми его, пущай царские врата открывает».

Тот только кивнул, и вдруг сказал: «Еще случится что!».

— Ничего не случится, — твердо сказала Федосья, посмотрев в слабо, по-зимнему, светлеющее небо.

Василиса расхаживала по горнице, держась за поясницу, чуть постанывая.

— Ты воды-то согрела? — озабоченно спросила Федосья, скидывая душегрею.

— Да конечно, — сказала девушка, и тяжело задышала. «Встала-то до рассвета еще, Григорий Никитич на охоту собрался, накормить его надо было, потом сходила на реку, шесть ведер принесла, тесто замесила, и на тебе, — она поморщилась. «Ты каравай-то поставь, печка у меня еще с вечера затоплена».

— Ты, может, сядешь? — Федосья взяла ее за руку и почувствовала, как Василиса сжала ее пальцы — сильно.

— Так вроде легче, — девушка оперлась на стену и мгновение подождала. «И матушка, верно, не доедет — вон, пурга какая вечером была, так и свистел ветер».

— Часто идут-то? — Федосья засучила рукава и потянулась за горшком с тестом.

— Сейчас уже да, — Василиса стала крошить оттаявшую в избяном тепле рыбу. «Давай еще пирогов напечем, Григорий Никитич до них большой охотник».

— Давай-ка мне нож, — вдруг велела Федосья. «Ты хлебами лучше занимайся, еще схватывать тебя будет, так порежешься».

Ставня стукнула.

Федосья высунулась в окно, и велела: «Ты иди, куда хотел, все хорошо у нее».

Григорий Никитич вздохнул и робко попросил: «Пусть на двор-то выглянет».

Василиса, с испачканными тестом руками, как была, с непокрытой головой, выбежала из сеней, и Гриша, прижав ее себе, чуть обняв за живот, сказал на ухо жене: «Люблю тебя».

Она встала на цыпочки и, поцеловала его в губы — долго. «А ну иди в горницу, — строго велела Федосья с крыльца. «Вон, мороз, какой!»

Крепостца просыпалась — были слышны мерные удары била на церковном дворе, скрипели калитки, кто-то уже взялся за топор, вниз, к Туре, по обледенелому склону заспешили девушки с пустыми ведрами и стопками белья.

— И к заутрене не сходим, — болезненно вздохнув, сказала Василиса, укладывая рубленую рыбу на тесто.

— Ничего, — Федосья подхватила противень с пирогами, — заутреня каждый день, а рожаешь-то раз в год, коли на то Господня воля. Успеешь еще помолиться.

Девушка вдруг ахнула и пощупала свой сарафан. «Ну вот, теперь избу мыть придется, хорошо еще, что я воды вдосталь принесла», — сказала грустно Василиса, глядя на лужу, что растекалась по полу.

— Я помою, — Федосья устроила подругу на лавке. «А ты сиди уже, ради Бога, ежели воды отошли, так и родишь скоро. Холсты есть у тебя?»

— Там, в сундуке, — указала Василиса и слабо улыбнулась: «Те, что мы с тобой еще опосля Успения ткали». Девушка потянулась за рубашкой и озабоченно сказала: «Починить надо, с вчера еще лежит».

Федосья подняла Василису с лавки и расстелила под ней грубый, крапивного полотна холст.

«Ничего, — сказала старшая девушка, — следующей весной уже лен посеем, да и Волк обещался овец с юга пригнать, с шерстью будем. А эти отстираешь в проруби, кровь холодной водой хорошо смывается».

Василиса сидела с широко раздвинутыми ногами, молча, зашивая рубаху, глядя на то, как Федосья, подоткнув подол, трет дресвой пол. «Ну, все, — девушка окунула руки в горячую воду и сказала: «Дай глянуть-то».

— Боюсь, — вдруг пожаловалась Василиса. «Матушка к Ыленте-Коте ходила, да и ты тоже, а так…, вдруг еще случится что».

— А ты помолись Богородице, — сердито сказала Федосья, ощупывая живот. «И муж твой батюшку попросил, царские врата раскрыли, я вон у сундуков все крышки подняла, все хорошо будет.

Василиса опустила красивую, с расплетенными темными косами, голову и что-то зашептала.

Дверь из сеней приоткрылась, впустив свежий, морозный воздух, и порыв пурги.

Аграфена Ивановна всунулась в горницу и спросила: «Может, помочь чем?». Федосья смешливо глянула на девушку и махнула рукой: «Иди, сами справимся, уже скоро».

— Ну, дай Господь, — Аграфена перекрестилась, сверкнув темными, узкими глазами. «Зовите, ежели что, я тут рядом».

— Сейчас родишь, — улыбнулась Федосья, глядя на вцепившуюся в ее руки девушку. Василиса сползла с лавки, и глянула вниз: «Что это?»

— Головка, что! — сердито сказала Федосья, оборачивая руки холстом. «Ты сейчас не торопись, а то мужик твой потом не порадуется, коли разорвешься». Василиса задышала — часто, будто собака в жару.

— Вот, — Федосья вывела головку на свет, и улыбнулась: «Волосы-то русые, а глаза твои — раскосые. Сейчас плечики пойдут, терпи».

Василиса, застонав, спросила: «Парень или девка?».

— Родишь, дак узнаешь, — старшая девушка аккуратно, нежно потянула дитя к себе. Оно выскользнуло на свет — большое, крепкое, и сразу же закричало — требовательно и громко.

— Парень! — улыбнулась Федосья, вытирая мальчика. Тот разлепил темные, материнские глаза, и опять закричал. «Громкий ты мой, — сказала Василиса ласково, протягивая руки, устраивая дитя у груди.

— Ты сиди пока так, — велела Федосья. «Я тебя потом медвежьим жиром с травами смажу, и ляжете с ним. Дай, в шкуру его заверну, прохладно тут».

— Он у нас сибиряк, — ласково сказала Василиса, глядя на сына, — морозов не боится.

Григорий Никитич, волоча за собой нарты с набитой птицей, подошел к воротам крепостцы.

— Ну что, — спросили смешливо с вышки, где в свете затухающего дня горел костер, — дозорные грелись, — когда ведро-то ставишь, Гриша?

— За парня два надо! — крикнули снизу.

Он побледнел и сказал: «А ну открывайте быстро!».

В горнице пахло пирогами. Василиса, хлопотавшая над столом, обернулась на скрип двери, и широко улыбнувшись, увидела мужа — он стоял на пороге, опустив большие, красные от мороза руки. «Сын, — сказала девушка, — тихо, нежно, вдыхая морозный воздух, что зашел с ним в избу. «Сын у нас, Гриша».

Григорий Никитич посмотрел на ее красивое, зардевшееся лицо, и прижал жену к себе — крепко, так, что она, смеясь, сказала: «Ну, пойдем, посмотришь-то на Никиту Григорьевича».

Мальчик спал в колыбели из оленьей шкуры, привешенной к очепу. Гриша, едва дыша, протянул руку. Сын зевнул, — широко, и требовательно закричал. «Ты садись, — сказал Григорий Никитич торопливо, — садись, счастье мое, я тебе его дам».

— Не уронишь? — девушка нахмурила брови, расстегивая рубашку.

— Не уроню, — твердо ответил муж, вынимая мальчика. «Никогда не уроню». Василиса приложила сына к груди, а Гриша, устроившись рядом, обняв ее, шепнул на ухо: «И как мне тебя благодарить-то?».

— Как внуков от этого дождемся, — жена рассмеялась, указывая на Никитку, что лежал русой головой на ее смуглой, тонкой руке, — тогда и поблагодаришь.