"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 541

Болотников встряхнул головой и твердо продолжил: «Найдем мы его, князь Василий, человек-то он видный, сами знаете, не пропустить. И Шуйского тако же, рядом на плахе лежать будут».

— Ну-ну, — процедил Голицын и поднялся. Болотников продолжал сидеть.

— А ну встань! — велел князь.

— Еще чего! — отозвался Болотников и его карие глаза, заиграли злыми искрами. «Я не как некоторые, — усмехнулся мужчина, — я государю еще там, в Польше поверил, и помог ему поболе, чем те, что потом в Тулу прибежали — на верность присягать.

Голицын сцепил, зубы и грубо сказал: «Баб этих сегодня ночью, куда надо отправь, и тихо, чтобы не видел никто».

— Да уж понял, — лениво ответил Болотников, ковыряясь во рту.

Мэри присела на лавку и пристроила голову дочери у себя на коленях. Энни лежала, сжимая в детских, нежных пальчиках кинжал.

— Мама, — девочка подняла запухшие от слез, красные глаза, — а папу похоронили? Я хочу к нему на могилу сходить, можно? Где она?

— Не сейчас, доченька, — Мэри поцеловала льняные локоны. «Ты же видишь — женщина показала на запертую дверь, — нам не выйти отсюда, и пистолет у меня забрали».

— Почему ты его отдала? — горько спросила Энни. «Ты же смелая, взяла бы и убила их».

Лазоревые глаза матери помрачнели.

— Потому, доченька, что нельзя мне сейчас рисковать, — Мэри помолчала. «У меня ты на руках, ее высочество, — она показала на Ксению, что лежала на лавке напротив, отвернувшись к стене, — нельзя мне умирать, милая. Раз папы больше нет, то я теперь за все отвечаю.

Мэри подумала: «И священника нашего не увидеть больше. Я этого Рубца, как не уехал он, — попросила, а он мне только в лицо рассмеялся, и дверь захлопнул. И Федор где — один Господь ведает. Лиза на Волге, все легче, когда сбежим, можно будет туда пробраться.

Пойдем нищенками, на нас никто и не посмотрит».

Дочь задремала, — быстро, чуть посапывая, а Мэри все укачивала ее, пока не услышала тихий голос: «Марья Петровна?».

— Вы поспите еще, Ксения Борисовна, — устало попросила женщина. «Все равно тут, — она обвела глазами пустую, с одним деревянным ведром, и кучами соломы у стен, горницу, — делать нечего».

Девушка повернулась к ней и, подперев темноволосую голову рукой, сказала: «Мне так жаль, так жаль, что вы мужа своего потеряли, Марья Петровна. Простите, пожалуйста».

— Ну что вы, — Мэри осторожно опустила голову дочери на грязную подушку. Она присела рядом с царевной, и вздохнула. «Что сердце у меня по нему болит — так, сколько буду жить, рана эта не закроется».

— Я знаю, — после долгого молчания проговорила Ксения, — что они у него выведать хотели.

Он же тем вечером к Федору Петровичу ходил, ну, Воронцову-Вельяминову, видели вы его, наверное. Ну, они у него, должно быть, и спрашивали — где встречались. Они ведь Федора Петровича боятся, батюшка, как жив был еще, рассказывал — когда самозванца под Добрыничами разбили, Федор Петрович там целые деревни сжигал».

Мэри посмотрела на румянец, что заиграл на щеках девушки, и, взяв ее руку, спросила: «Это о нем вы мне говорили, тогда, в Кремле?»

Ксения кивнула и страстно сказала: «Он мне грамотцу прислал, ну, тогда еще, написал, что ему жизни без меня нет. И все равно, — девушка закусила губу, — пусть, женат он, я знаю, мне бы хоть как, но быть с ним».

Марья погладила длинные пальцы и вздрогнула — засов на двери заскрипел, и Болотников, встав на пороге, велел: «Выходите, в другое место повезем вас, удобнее оного».

Мужчина все улыбался и Ксения робко спросила: «Куда?».

— Увидите, царевна, — Болотников широко распахнул дверь, и, опираясь о косяк, засунув руки в карманы, — рассмеялся.

Федор потянулся за буханкой хлеба, и, отрезав кинжалом толстый ломоть, угрюмо сказал:

«Слышали же сами, Василий Иванович — каких-то монахов из Чудова монастыря Голицын велел в подвале Тайного приказа удавить».

— Чтобы не раскрыли самозванца-то, — Шуйский вытер пальцы о ручник, и, посмотрев на Федора, вздохнул: «На Волгу нам надо, боярин. Вон, — он кивнул на улицу, — я сегодня на Красной площади был. Богдан Бельский на Лобное место взобрался, и слеза его пробила, суку.

«Православные! — сказал, — благодарите Бога за спасение нашего солнышка, государя царя, Димитрия Ивановича». Ну и крест с иконой поцеловал, понятное дело.

Федор, молча, налил себе кваса.

— Город мы все равно раскачать должны, — наконец, ответил, Воронцов-Вельяминов, — вон, говорили же вы сами, что Бельскому из толпы свистели. Помяните мое слово, Василий Иванович, я самозванца видел, как вас сейчас — года не пройдет, как свалим его. Ну и государыня — Федор витиевато выругался, — к нему приедет, та точно москвичам не по душе придется. Письма, письма разбрасывать надо, а к зиме — в Ярославль двинемся.

— Как Лизавета Петровна-то? — вдруг, смешливо спросил Шуйский.

— В вотчинах, с детьми, слава Богу, — Федор тоже улыбнулся. «Говорили же вы мне, Василий Иванович, что зла на меня не держите, ну за то дело давнее».

— Не держу, — Шуйский широко зевнул. «Да и потом, Федор Петрович, вы о ту пору юношей были, а мне — сорок сравнялось, уж понятно, кто боле по душе девице пришелся бы».

Какая-то девчонка, лет шестнадцати по виду, просунула белокурую, растрепанную голову в горницу, и, смущаясь, сказала: «Никифор Григорьевич меня прислал, вы, как — вместе будете, али по очереди?».

Шуйский поднял бровь, и, вставая, заметил: «А может, Федор Петрович, холостяком — оно и лучше. Тебя как зовут-то, милая? — он обнял девчонку и, та, покраснев, пробормотала:

«Дуня».

— Ну, пойдем, Дунюшка, — велел Шуйский, — ты только не шуми, человеку выспаться надо, — он подмигнул Федору, и задернул за собой занавеску.

Он лежал, закинув руки за голову, слыша тихие, томные стоны из соседней горницы, и, наконец, задремал — глядя в бревенчатый, низкий потолок.

Ему снилась Ксения, в той самой светелке, где он когда-то спал, вернувшись из Кром. Она присела на край лавки, и ласково погладила его рукой по лбу. Федор, не открывая глаз, поцеловал прохладные пальцы, и, найдя ее руку, — приложил к щеке. От нее пахло молоком и немного — ладаном.

— Правильно, — подумал мужчина, — мальчика же крестили. Ивана. Иван Федорович, — он улыбнулся, и, притянув к себе Ксению, шепнул на ухо: «Как там Ванечка?»

— Ест и спит, — она потерлась носом о его лицо. «Пойдем, посмотришь, только что уложила».

В больших, богатых палатах царила тишина, и Федор, мимолетно, еще успел подумать: «Где они все? Петя, Степа, Марья? Были же здесь, когда я засыпал».

Ксения, улыбаясь, отогнула край мехового одеяла, наброшенного на колыбель. Внутри никого не было. Темные глаза посмотрели на Федора, — недоуменно, — и Ксения медленно, застывшими губами, сказала: «Ванечка».

Федор бросил один взгляд на кремлевский двор и похолодел — младенец, уже посиневший, вытянулся в петле. Деревянная виселица скрипела под сильным ветром, труп мотался из стороны в сторону, и, когда Федор обернулся, Ксении уже не было — остался только запах ладана, да в пустой колыбели лежала, нестерпимо сияя золотом, переливаясь алмазами, — шапка Мономаха.

Он открыл глаза, и, поцеловав нательный крест, прошептал: «Господи, убереги детей моих от всякого зла». В полуоткрытые ставни был виден тонкий, нежный новый месяц, в соседней светелке смеялась девчонка — едва слышно, счастливо, и Федор вдруг, всем телом, почувствовал тоску.

— Ах, Лиза, Лиза, — он перевернулся на бок, — что же делать нам дальше, а? Без Ксении мне жизни нет, и без тебя — тоже. Совсем как тогда, давно еще, в Польше. Ладно, — он протянул руку за кувшином, что стоял на столе, и, выпив кваса, опять улегся на спину, — хоть бы еще знать, где Марья с Аннушкой, где Ксения — все легче было бы.

Он закрыл глаза и заснул — крепко, будто погрузившись в сладкую, теплую, бездонную воду.

Мэри остановилась у дверей палаты и, низко поклонившись, сказала: «Государь».

— Он похож на царевича, — подумала женщина, исподволь разглядывая Дмитрия. «Ну, бородавки, мало ли — могли появиться. Только глаза не такие, у Митьки ореховые были, как у дяди Матвея. Ну да, впрочем, когда Марья Федоровна его признает, сомнений ни у кого не останется».