"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 641

— Далее, — он поднялся и походил по кухне, сняв с полки маленькую Библию. «Ни тебе, ни твоей матери, ни Маргарет нельзя больше трогать Писание. Я буду вам читать сам, каждый день, после обеда. Понятно?».

Энни кивнула. Отчим внезапно оказался рядом с ней и, подняв девочку за подбородок, посмотрел в упрямые, серые глаза: «И, разумеется, я вас буду наказывать, если возникнет нужда. Все, — он отпустил ребенка. «Можешь подняться к себе в комнату».

Девочка присела и Майкл, посмотрев вслед прямой спине, вздохнул: «С Маргарет будет проще, конечно, ее били с раннего детства, а эту…, Ну что ж, Господь не дает нам тех испытаний, которые нам не по силам».

Он перекрестился и, опустившись на колени перед распятием — стал молиться.

Мальчик проснулся от боли. Он привык — боль была почти постоянной, даже когда он ел, или спал, и только мама, — он знал, что это мама, — могла сделать лучше. Он тонко, коротко заплакал и поискал маму рядом.

— Ну потерпи, сыночек, потерпи, — раздался нежный, ласковый голос и мальчик, всхлипнув, ощутив ее тепло, — стал успокаиваться. Мама поднялась с кровати, где они спали вместе, и, завернув мальчика в шаль, стала носить по комнате, чуть покачивая.

— Ты поешь, — шепнула Мэри, целуя его в щечку. «Поешь немножко, Николас, мой хороший.

Сразу станет легче».

Мальчик еще раз всхлипнул и стал сосать — вяло, то замирая, то опять просыпаясь. Мэри стояла у окна, глядя на отражение луны в реке. «Какой ветер, — подумала она, увидев раскачивающиеся деревья на берегу, за мощной, высокой оградой поселения. «Он поэтому проснулся». Она ощутила, как мелко дрожат руки ребенка и тихо сказала: «Сейчас пеленки поменяю, мой маленький, и разотру тебя. А потом поспим, тебе лучше будет».

Сын опять заплакал, — жалобно, и Энни, постучавшись в детскую, спросила: «Мамочка, что сделать?»

— Пеленки согрей у очага, пожалуйста, — устало попросила Мэри — ребенок кричал все громче.

«И воды немножко принеси теплой. У него опять судороги, у бедного».

Энни побежала вниз по лестнице на кухню, а Мэри вложила сосок в рот ребенка и, качая сына, чуть пошатнулась — в глазах потемнело, голова закружилась.

Мальчик испугался, и Мэри ласково сказала: «Ну, не дрожи. Маме уже лучше, она просто утомилась. Сейчас ляжем рядом, Энни нас одеялом укроет, и я тебе песенку спою. Ну не надо так плакать, не надо, милый мой. Все уже хорошо».

— Заткни его, — раздался ледяной голос Майкла. Он стоял на пороге, подняв свечу.

Мальчик услышал его и расплакался еще сильнее — он не знал, кто это, он только знал, что маме он не нравится. Он почувствовал, как растерянно бьется сердце мамы, и закричал от страха — неожиданно сильно, громко.

— Не надо, милый, не надо, — мама отвернулась от этого человека и поцеловала мальчика.

«Майкл, ну как ты можешь, это ведь твой сын, ему плохо, он болеет, — глядя на обиженно плачущего сына, скрывая слезы, сказала Мэри. «Сейчас он успокоится, да, мой славный?»

— Я сказал, заткни его, — Майкл резко дернул жену за руку. Она прижимала орущего младенца к себе, и Майкл, посмотрев на посиневшие губы, на маленькое, искаженное рыданиями лицо, — вырвал ребенка из рук Мэри, грубо его встряхнув.

— Мама! — успел подумать мальчик, а потом вокруг не осталось ничего, кроме боли и крика.

«Это не я кричу, — понял он, и уже больше ничего не слышал.

— Нет! — Мэри бросилась к сыну, которого Майкл, как куклу, бросил в угол комнаты. «Нет, мальчик мой, мой Николас, нет, не надо!»

— И ты заткнись! — заорал Майкл. «Ну, что я сказал! Заткнись!»

Он, было, хотел ударить жену ногой — она сидела на полу, рыдая, прижимая к себе обмякшего ребенка, — но тут, перекрывая их голоса, в комнате раздался сухой треск выстрела.

Майкл выбил пистолет из руки падчерицы, и, хлестнув ее по лицу, заламывая руку за спину, — протащил девочку в ее комнату.

Энни вдохнула запах свежей крови, — металлический, острый, — и, колотя его ногами, вонзив зубы в запястье, крикнула: «Мама! Мамочка!»

Священник бросил девочку на пол, и, захлопнув дверь, — опустил на нее засов. «Царапина, — подумал Майкл, осматривая при свече разорванный пулей рукав рубашки. «Потом перевяжу.

Но какова сучка, а? Прокралась в мою спальню и взяла пистолет. Еще во сне гвоздь в ухо вобьет, как в Писании сказано».

Жена так и сидела на полу. Ребенок пищал — безостановочно, жалко, и Майкл, брезгливо поморщившись, прислушался — жена пела по-русски. Он помнил эти слова с детства — мамочка тоже так пела, укладывая их спать. Он прижимался головой к мягкой руке и просил:

«Крестик!». Мамочка давала ему поцеловать простой, медный крестик и шептала: «Сладких снов тебе, сыночек!»

Котик-котик, коток, Котик, серенький хвосток, Приди, котик, ночевать, Нам ребеночка качать, — услышал он, и, не глядя на скорчившуюся в углу, маленькую тень, запер дверь детской снаружи и положил ключ себе в карман.

Мэри нежно, осторожно потрогала спинку ребенка, и, он едва слышно, горько заплакал.

Мальчик даже не открывал глаз, и женщина, с трудом поднявшись, опираясь на стену, донесла его до кровати. Она легла на бок, и, пристроив сына у груди, шепнула: «Я тут, Николас, я тут, мой хороший. Ты не бойся, мамочка никуда не уйдет».

Он плакал всю ночь — худенькие ручки и ножки уже не двигались, и Мэри только и могла, что гладить его по голове и говорить что-то — ласковое, тихое, уже не вытирая слез с лица.

На рассвете мальчик чуть пошевелился, и, открыв большие, синие глазки, — улыбнулся.

«Мама здесь, — обрадовано сказала Мэри. «Мама здесь, солнышко мое».

Мальчик поискал холодными губами грудь, и, выдохнув, вытянулся и замер — все еще улыбаясь. Мэри лежала, подперев голову рукой, смотря на мертвое, внезапно спокойное личико, и вдруг сказала: «Теперь у тебя больше ничего не болит, маленький. Ты прости меня, пожалуйста, прости, мой сыночек…, - она подтащила к себе подушку и, закусив ее угол, зашлась в беззвучном рыдании.

Майкл неслышно открыл замок и посмотрел на трясущуюся спину жены.

— Да упокоит Господь душу невинного младенца и да пребудет он в райских кущах, отныне, и присно и во веки веков, — сказал он, подойдя к кровати. «Дай мне его, Мэри».

Жена прикрыла маленький трупик худой рукой и ответила, оскалившись, как волчица:

«Пошел вон отсюда, убийца!».

— О нет, — спокойно ответил Майкл. «Слышишь? — он наклонил голову и помолчал. Снизу, со двора, доносился возбужденный гул мужских голосов.

— Это община, — священник посмотрел на покрытое следами от слез, бледное лицо. «Ты выбирай, Мэри, — он усмехнулся, — либо я сейчас выйду и скажу им, что ты убила своего сына — он был болен, ты уставала, злилась, ну и сама понимаешь — встряхнула его как следует.

Да еще и в меня стреляла, когда я хотел его защитить, — он указал на перевязанную руку.

Жена молчала, прижавшись щекой к щечке ребенка. «Какие у него ресницы длинные, — вдруг подумал Майкл. «Бедное дитя, да упокоится оно с Иисусом. На меня был похож, а я и не замечал. Ну да ладно, Маргарет и Энни здоровых сыновей родят, не то, что эта старуха — он посмотрел на морщины в углах ее рта.

— Или, — продолжил он, разглядывая ее с высоты своего роста, — я скажу, что это сделала Энни. Ну, — он поднял бровь, — тоже утомлялась ухаживать за больным. Так что выбирай — кому из вас отправиться на виселицу.

Льняные косы рассыпались по холщовой подушке и Майкл, бросив ей чепец, что лежал на крышке сундука, велел: «Прикройся, ты в присутствии мужа».

Она села, и, натянув чепец, завязав негнущимися, похолодевшими пальцами ленты, ответила: «Не трогай Энни, пожалуйста. Я прошу тебя, Майкл, не трогай».

Священник забрал тельце, завернув его в шаль. «Легкий, какой он легкий», — пронеслось у него в голове.

— Дай мне похоронить моего сына, Майкл, — она подобрала под себя ноги, и стала раскачиваться из стороны в сторону.

— Я буду приходить к тебе, читать Евангелия, — сказал он, отворачиваясь. «Мою свадьбу придется отложить, повенчаюсь после похорон Николаса и твоей казни. Да пребудет с тобой милость Господня, Мэри».