Избранные циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Малинин Евгений Николаевич - Страница 421

– То есть?! – не понял я.

– Ну… я догадывался, что ко мне в этом селении относятся с самой нежной симпатией, вот и не… показался им, чтобы они решили, что ты меня… того…

– И зачем тебе понадобилось делать из меня злодея?.. – поинтересовался я.

– Чтобы они не успели задаться вопросом – куда мы направляемся?

– И надо признать, что ему это удалось! – с довольной улыбкой констатировал Фун Ку-цзы.

Мне не слишком понравилось, что моего ученика принялся защищать мой учитель, поэтому я замолчал и перевел свою лошадь на быструю рысь.

Солнце, между тем, уже повисло над самым горизонтом, показывая, что день на исходе и пора позаботиться о ночлеге.

«И что мы не остались в деревне? – неожиданно подумал я, – Вполне могли переночевать в доме на приличных постелях!..»

Эта мысль почему-то еще больше испортила мне настроение, однако, теперь мое недовольство обратилось против самого меня. Я вдруг понял, что очень недоволен собой, мне показалось совершенно неправильным мое поведение в деревне, мой разговор с Поганцем и местными жителями. Ну а уж то, каким образом я расправился с животиной в колодце, просто вопиющим безобразием – вполне возможно, что с этой… живностью можно было договориться по-хорошему, а я!.. Размахался заклятьями!.. Сила есть – ума не надо!..

Я отвлекся от своей самокритики и огляделся. Солнце, наполовину спрятавшееся за горизонт, светило прямо в глаза, так что я не сразу понял, что травянистая, чуть всхолмленная равнина, по которой мы ехали, заметно изменилась. Нет, холмы впереди и по бокам все также шли равномерными увалами, а вот трава… Трава начала исчезать! Сбоку и позади нас еще виднелись отдельные зеленые полянки, а впереди они почти совсем исчезали, и желтовато-коричневая земля холмилась неприятно голая… спекшаяся… мертвая.

– Вот и Западная Пустыня началась… – раздался негромкий голос синсина из-под копыт моей лошади.

Я опустил глаза и увидел, что Гварда споро бежит рядом со мной. Поймав мой взгляд, он добавил:

– Может быть, стоит уже остановиться на ночлег?.. Старый учитель совсем вымотался, лошадка его доконала.

Я оглянулся. Фун Ку-цзы трясся позади настолько далеко, что в угасающем солнечном свете казалось, будто в седло поставлен стоймя плохо набитый мешок. Мне стало стыдно – я же знал, что старик плохо переносит верховую езду, и все-таки гнал свою лошадь, заставляя его терпеть ненужные… неудобства.

Я обернулся к притихшему на своей лошади Поганцу:

– Гварда прав, давай-ка, ученик, разбивать лагерь…

Моя умная лошадка остановилась на одном из последних клочков земли покрытых невысокой, но достаточно густой травкой. Ни о каких дровах речи, конечно, не могло и быть, однако я сочинил небольшое заклинание, и скоро, прямо над зеленеющей травой вспыхнул небольшой огонек. Поганец соорудил некое подобие треноги и пристроил над костерком небольшой котелок, в котором скоро забурлила вода.

Фун Ку-цзы подъехал к месту стоянки, когда уже все приготовления были закончены и тяжело соскользнул с седла на землю. Я помог старику устроиться возле огня, а он, усевшись, неожиданно улыбнулся и сказал:

– Если бы мы шли пешком, обузой был бы кто-нибудь другой!..

– Но, учитель, никто не считает тебя обузой! – воскликнул я совершенно искренне.

– Достаточно того, что я сам себя ею считаю, – спокойно возразил старик, – Когда я решил отправиться с тобой, мне казалось, что я смогу быть полезным если не своим боевым мастерством, то хотя бы своевременным советом. Однако пока что я чувствую себя… м-м-м… излишеством!

– Все мы – излишки этого мира! – неожиданно подал свой голосок Поганец, протягивая Фун Ку-цзы глубокую керамическую чашку с дымящимся чаем, – И рано или поздно он выкинет нас из своих просторов!..

Старик принял чашку и слегка удивленно посмотрел на малыша:

– Да ты – философ! И что же следует из этого твоего постулата?!

– А то, что пока еще ты существуешь в этом Мире, хватай все, до чего сможешь дотянуться!

– А если ты можешь дотянуться до… песчаной блошки? – Фун Ку-цзы улыбнулся и сделал аккуратный маленький глоток, – Ее тоже надо хватать?..

Поганец растерянно застыл на месте, соображая, что можно ответить на вопрос мудреца, а тот наклонился в мою сторону и пояснил:

– Дело в том, что песчаная блошка весьма ядовитое создание, и хватать ее я никому не посоветовал бы… Даже если ты можешь до нее дотянуться.

И он сделал еще один глоток чая.

– Кстати, уважаемый Сю, твой учитель постоянно подает тебе примеры совершенно иного поведения, только ты упрямо стоишь на своих… э-э-э… ложных принципах.

– Это чем же они ложны?.. – спокойно, без всякой обиды, что было странно, спросил Поганец. При этом он налил чашку чая для Гварды, сунул ее под нос лежащему на траве синсину и положил рядом с ней кусок копченого мяса. Затем, поглядывая на старика задумчиво прихлебывающего чай, он наполнил чашку для меня, и только после этого налил чаю себе. Только когда малыш уселся рядом со мной на траву, Фун Ку-цзы снова заговорил:

– Ты когда-нибудь задумывался над причинами своих несчастий, Сю? Ведь ты же не можешь назвать свою жизнь… безоблачной?

Поганец пожал плечами:

– А у кого она безоблачна?! Или в твоей жизни было мало… облаков, туч, гроз?! Этот мир никому не обеспечивает «безоблачной» жизни!

– Ты прав, Сю, этот мир не обеспечивает «безоблачной» жизни, – неожиданно согласился Фун Ку-цзы, – Но он устроен таким образом, чтобы человек мог… бесконечно совершенствоваться!.. А бесконечное совершенствование человека возможно только в постоянном и вечно незавершенном процессе учения и воспитания…

– Да, может быть, я не хочу совершенствоваться! – возмущенно воскликнул Поганец, – Может быть, вместо того, чтобы вечно учиться и воспитываться, я хочу… просто жить! Жить и наслаждаться жизнью!!

Фун Ку-цзы молчал, с легкой улыбкой на губах рассматривая вскочившего на ноги малыша. Только когда тот, немного успокоившись, снова уселся на свое место, старик негромко проговорил:

– Каждый, кто задумывается о своем предназначении в этой жизни, рано или поздно понимает, что предназначение это заключается в личном совершенствовании. А совершенствование достигается только неустанным кэ цзи – превозмоганием себя. Это и есть Дао человека, путь в котором он духовно мужает, очеловечивает сам себя. Притом делает это непременно в объщении с другими людьми. Никто не требует от тебя, Сю, чтобы ты отказывался от влечений своего сердца, но следовать им надо, не нарушая правил…

– Да!.. – не слишком уверенно усмехнулся Поганец, – И кто же эти правила установил?!

– Природа… – просто ответил Фун Ку-цзы, – Именно она всегда стремиться к подвижному равновесию внутреннего и внешнего, воспитания и непосредственности, свободы и закона…

– Добра и Зла… – негромко добавил синсин.

Фун Ку-цзы посмотрел на Гварду и кивнул:

– Добра и Зла…

– Все, что ты говоришь, правильно, учитель, и мне это близко, – задумчиво проговорил я, – Но много ли людей в Поднебесной, следуют этому… учению? Разве большинство не поддержало бы в вашем споре Поганца?!

– Вот именно!.. – тут же ощерился Поганец в довольной улыбке, – Уверен, что девять из десяти скажут, что мое отношение к жизни совершенно правильно!

Однако старик не стал возражать малышу. Вместо этого он посмотрел на меня долгим взглядом и с некоторой горечью произнес:

– Истина не перестает быть истиной, даже если большинство ее не видят, не приемлют. Мне казалось, ты это понимаешь.

И после этих слов он, словно бы потеряв интерес к разговору, улыбнулся:

– Но я затеял спор, а нам пора отдыхать!.. Завтра нас снова ожидает дорога.

Поганец хмыкнул и, выплеснув остатки чая из своей чашки на землю, поднялся, чтобы спрятать освободившуюся посуду в мешок. Закончив уборку, Поганец улегся рядом с синсином, и вскорости их дыхание стало ровным, размеренным. Фун Ку-цзы, вызвавшийся дежурить первым, сидел неподвижно, задумчиво глядя в огонь, а я никак не мог заснуть. Мне не давал покоя вопрос, зачем старик затеял этот, в общем-то, ненужный спор? Наконец я не выдержал и шепотом спросил: