Избранные циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Малинин Евгений Николаевич - Страница 492

– Да, может быть, он уже давным-давно и не считает себя за человека… Может быть, он и не похож на человека! Самое главное, никто другой никогда и не считал его за человека!.. Такому… существу… можно себя… можно добровольно покинуть этот Мир?!

Девушка очень мило улыбнулась и спросила:

– Но если это «существо» не считает себя человеком, если никто другой не считает его человеком, значит, это – животное? А ты когда-нибудь видел, чтобы животное лишало себя жизни?..

– Э-э-э… – начал свое возражение Фрик и… замолчал. Видимо, ответить ему было нечего.

– Вы говорите о ком-то конкретном, или ведете чисто философский спор? – Поинтересовался я.

Мара быстро повернулась в мою сторону и с улыбкой проговорила:

– Нет, господин сияющий дан, никого конкретно мы не обсуждаем… Просто господин… э-э-э… поэт утверждает, что человек имеет право самостоятельно расстаться с жизнью, а я думаю, что это… нечеловеческий поступок!

– Ты неправа, Мара, – задумчиво ответил я, – самоубийство – это, как раз, весьма человеческий поступок. Но ты права в другом – чтобы человек решился на это, он должен перейти грань… человеческого… Или встать над этой гранью!

– Что вы имеете в виду, господин сияющий дан?.. – Мгновенно посерьезнела Мара.

– То, что у любого разумного существа имеется предел терпения, за которым начинается безразличие к жизни, даже ненависть к ней. Правда, предел этот у каждого свой – кто-то может жить в рабстве, унижении, позоре и даже считать такую жизнь… достойной, а кому-то достаточно косого взгляда, чтобы пойти и застрелиться…

– Как ты сказал? – Быстро переспросил шут, – Застрелиться?.. Что это значит?

– Есть такой способ свести счеты с жизнью… – усмехнувшись ответил я.

– Значит, вы, господин сияющий дан, считаете, что человек, способный выжить в рабстве, унижении, позоре ничтожен?..

– Нет!.. – Быстро ответил я, сразу же уловив ее настроение, – я сказал, что у каждого человека свой предел терпения жизни. А человеческая низость измеряется совсем другими… категориями.

– Какими?.. – В один голос спросили шут и девушка.

– Достойный человек, попавший в рабство, живет надеждой добыть себе свободу. Низкий человек, попавший в рабство, жаждет власти хотя бы над другими рабами! Спросите человека об его сокровенном желании, и если он ответит вам честно, вы будете знать, кто перед вами! А еще лучше понаблюдать за человеком в сложной ситуации – ничто так не раскрывает существо людей, как… столкновение!

– Вернемся, однако, к нашему разговору, – заикаясь более обычного, прошепелявил Фрик, – господин сияющий дан считает, что человек имеет право по собственному желанию прервать свой жизненный путь?!

– Я считаю, что жизнь человека принадлежит самому человеку, и что он волен ей распоряжаться по своему усмотрению. Никто не вправе заставить продолжать мучительное для него существование. Однако, я оставляю за всеми прочими людьми право оценить такой уход из жизни… Оценить человеческие качества самоубийцы и… изменить свое отношение к нему.

Я повернулся в седле и чуть склонился в сторону, шагавшего между нашими лошадьми, шута:

– И, кстати, господин будущий классик, если кто-то из ваших знакомых давным-давно не считает себя человеком, все остальные вправе также отказать ему в этом… статусе! Ему не стоит жаловаться на жизнь, пусть сначала вернет себе человеческое достоинство!

Шут опустил голову и пошел чуть быстрее, опережая неспешный шаг наших лошадей, а Мара неожиданно пробормотала:

– Вы, господин сияющий дан, прожили долгую, насыщенную жизнь и, конечно, знаете больше меня… – она на секунду запнулась, а потом быстро закончила, – но я не могу согласиться с тем, что человеческая жизнь принадлежит только самому человеку!

– Вот как? – Удивился я, – а кому же еще она может принадлежать?!

– Ну… – несколько неуверенно начала Мара, – Его родителям, например… Мне кажется, родители любого человека вправе в старости рассчитывать на его помощь, на его поддержку… Как же он может уйти из жизни и оставить свою мать или отца без… опоры?!

– Это с какой же стати родители могут считать своего ребенка чем-то им обязанным?.. – Откровенно усмехнулся я, – Разве он просил рожать его, выпускать в этот злой и коварный мир, чтобы он страдал и мучился?.. Разве он требовал, чтобы они его растили, воспитывали, баловали или, наоборот, издевались над ним. С какой стати выпущенный в этот мир без его согласия ребенок, должен быть еще и благодарен своим родителям?!

– Но как же?!! – В полной растерянности воскликнула Мара, а шут оглянулся и снова умерил свой шаг.

– А так же! – В тон ей ответил я, – родители рожали ребенка для себя, по своему желанию, по своей прихоти, и нечего возлагать на него какие-то дополнительные обязанности. Ребенок ничем не обязан родителям, и если он относится к ним с уважением, если любит и «поддерживает их в старости» – это только его свободное желание, или, если хотите благодарность. Но никак не обязанность!!!

– Какой свежий взгляд на давно установившийся социальный аспект!.. – Пробормотал шут себе под нос.

– Ну хорошо, – неожиданно согласилась Мара, – а ответственность человека перед обществом! Разве это не может быть препятствием для добровольного ухода из жизни?!

– Ответственность человека перед обществом предусматривает и ответственность общества перед человеком. Если отсутствует второе, почему должно наличествовать первое?! – Я снова усмехнулся, – и вообще, что такое общество?! Шайка власть имущих богатеев, навязывающая всем остальным свои законы, свои порядки, свои обычаи, которые призваны защищать только их интересы! Кстати, большинство самоубийц как раз и уходят из жизни, потому что не могут ужиться с окружающим их «обществом»!

– А ведь ты, сияющий дан, сам относишься к этой самой «шайке власть имущих богатеев»… – ядовито и совершенно не заикаясь выдал вдруг Фрик.

– Это не мешает мне отчетливо видеть все недостатки, присущие нашему обществу! – Тут же нашелся я.

– Но тогда, как благородный человек, ты должен с ними бороться, а ты, вместо этого, «навязываешь всем свои законы, свои порядки, свои обычаи…». Организовал всеобщую травлю безобидной нечисти… И людишек, тех, кто не поддерживает эту травлю, тоже… к-хм… обижаешь!

Шут шел уже, держась за мое стремя и смотрел в личину моего шлема с самой своей лучезарной улыбочкой. И тут на меня снова накатило – нестерпимо захотелось въехать по этой улыбающейся беззубой харе железным сапогом, чтобы этот гнусный, лысый недомерок захлебнулся своими обличениями, своими виршами, своей поганой кровью!!!

Я уже потянул ногу из стремени… и все-таки мне удалось сдержаться. Вместо этого я вдруг охрипшим голосом повторил уже сказанную раньше фразу:

– Видимо, именно за такие рассуждения, высказанные не вовремя и не к месту, тебя вышвырнули из замка дана Когга!!! И при этом… задели по голове!! Так что ты теперь только стихами разговариваешь!!

Улыбка мгновенно исчезла с физиономии шута, испуг мелькнул в его глазах, и он, отпустив мое стремя, снова прибавил шагу.

– Что ж ты убегаешь?! – Насмешливо крикнул я ему в спину, – или тебе не хочется порассуждать на эту тему?!

И в этот момент я вдруг краем глаза заметил широко раскрытые глаза Мары, с ужасом смотревшие на меня. Повернувшись к ней всем телом, я вскинул руку и негромко произнес:

– Не надо так пугаться, дитя мое, я ничего плохого ему не сделаю!..

Мара опустила глаза, кивнула и тихо вздохнула. Потом снова искоса посмотрела в забрало моего шлема и произнесла:

– Как быстро меняется ваше настроение, господин сияющий дан… Как вы… неуравновешаны…

– Видимо, ты права, – чуть смущенно пробормотал я, – мне приходится вести слишком «насыщенную жизнь»…

– Да, бабушка Грета мне много рассказывала о вашей жизни… – снова кивнула Мара.

– Вот как?! – Удивился я, – откуда же простой деревенской… бабушке известны подробности жизни сияющего дана Высокого данства?!

– Я не знаю, но только она очень часто о вас говорила.