"Спецназ древней Руси". Компиляция. Книги 1-10" (СИ) - Корчевский Юрий Григорьевич - Страница 348

– Не могу пожелать тебе здравствовать, Корыто, – медленно произнес Хотен. – Вы с дочерью оскорбили меня, и я еще не знаю, не с тебя ли мне начать, чтобы кровью смыть бесчестье. Но прежде я хочу откупить у тебя слугу моего, Хмыря.

– Ты напрасно считаешь меня своим врагом, бывший зять, – произнес купец, спокойно дописал нечто (числа, небось, продаж) в вычурном корытце с воском, накрыл крышечкой корытце и пристегнул писало к поясу. – Я понимаю твою обиду. А за Хмыря с тебя три гривны.

– Так он же пошел в холопы за две гривны, разве нет?

– Вы взяли добычу. Хмыря видели на Горе в шубе, крытой аксамитом. Так будет справедливо.

Закусив губу, достал Хотен кошель, отсчитал монетки, подвинул по столу к тестю. Господи, о чем они говорят? Чуть не забыл…

– Пиши вольную грамотку.

– Стоит ли? – ухмыльнулся купец, пересчитывая. – У сего обалдуя ведь великокняжеский мечник в послухах.

– А ежели убьют меня на войне или твои родичи из мести? Пиши.

Посмотрел Хотен грамотку, прочитал, сунул за пазуху, кивнул. Прокашлялся, скрывая волнение.

– Теперь поведай, что произошло. Обещаю, что не трону тебя, пока будешь рассказывать.

Не дождавшись приглашения, Хотен уселся на скамью, прислонился спиной к стене. Время уходило, словно песок в часах, а сей надутый баран все молчит. Не пощекотать ли?.. О, наконец-то.

– Напрасно ты вздумал мне грозить, хоть ты теперь, говорят, приближенный боярин великого князя и снова киевский мечник. Еще вчера мое убийство можно было списать на чернь, а сегодня уже тихо.

– Я мечник и чту закон, Корыто. Однако желаю и вправе узнать, что произошло. Рассказывай! Лучше по доброй воле.

– Ну что ж. Три (или уже четыре) года тому назад ты посватался к моей Любаве. Сваха должна была тебе, если не прямо сказать, то хоть намекнуть, что невеста… ну, не без изъяна. И ты же сам должен был понимать, Хотен… Это сейчас ты был бы завидным женихом для моей дочери, а тогда? Кем ты был тогда? Голодранцем в платье с чужого плеча, ночевавшим в ужасной развалюхе. И мы с тобой пошли на сделку: я сбыл тебе дочь не без грешка, а ты получил хорошее приданое. Разве мы не ударили по рукам через мех моей шубы, и разве ты теперь и в самом деле не разбогател?

Хотен только руками развел.

– Ты ей подсинил оба глаза в свадебную ночь. И был в своем праве. Мне ведомы супружеские пары, кои после такого неудачного начала живут душа в душу. Но вы и после не поладили, ты ее бил, мою дочь, напоминая о девичьем грехе. И опять был в своем праве, я не спорю. Любава же тебя возненавидела и принялась вздыхать о том наглеце, c коим раньше снюхалась. А он и тут как тут. Остатное тебе уже ведомо.

– Кто же сей счастливец? – осведомился Хотен ядовито. Лицо у него горело; чтобы не видно было, как дрожат руки, он стиснул кулаки.

– Его имени я тебе не назову. Равно как и города… ну, куда Любава с ним сбежала.

– Ладно. С этими вопросами повременю. Почему они не побоялись забрать с собой моего сына?

Купец молчал.

– Почему? Говори!

– Да потому что Баженко его сын! – закричал вдруг купец. – Не твой! Понял теперь?

– Анчутка, – шепотом позвал Хотен. – Придется тебе отработать свой промах. Пойди проверь, не выпустил ли наш парень кого, а буде не выпустил, собери всех домочадцев хотя бы и на поварне…

– Они все в столовой палате. Два приказчика, повар, стряпуха, конюх. Ждут меня, чтобы начать обедать. Без меня побоятся, – гордо заявил купец. – Хочешь, дабы они поклялись, что ничего не скажут?

– В лавке, значит, никого? Заставь их всех связать друг друга, а кто будет кочевряжиться, стреляй. Проверь, крепко ли связаны, а мне принеси головню. И какой-нибудь поварской нож, чтобы меч не поганить.

– Чего это ты задумал?! Что за шутки!

– Ты же, Корыто, не хочешь сказать мне, как зовут избранника моей жены и где они скрываются. Придется тебя жечь огнем и резать, пока не скажешь.

– Да брось! Все же знают, что ты справедлив и не любишь пытать людей. Не станешь же ты мучить тестя, который тебе только добра желал!

– И вместе с дочерью-блядью подсунул выблядка, которого я полюбил, как родного сына? Лучше бы тебе про сие промолчать, Корыто. Тогда, глядишь, и дольше бы прожил – до той поры, как они сами, Любава с ее хотем, мне не сказали бы.

– Тебе до них не добраться, они на Суздальщине!

– Добре, принесет мой раб огня, скажешь и больше.

Время, время! Если кто из соседей приметил, что они входили в ворота, сейчас уже надо бы выбегать с криком: «Убийство! Зарезали!» Потом самому браться за сыск…

– Да, я виноват перед тобою, зять, что утаил… Ну, в общем, она уже знала, что брюхата, когда ты нам так счастливо подвернулся… То есть я хотел сказать… Неужели ты не задумывался над тем, почему тебя, мечника Изяславова, не тронули, когда великим князем стал Юрий? А потому не тронули, что я ходатайствовал за тебя перед своими знакомцами, суздальскими боярами, и убедил, что ты после тяжких ранений занят только хозяйством и семьей. Теперь я вижу, что напрасно трудился, спасая тебя.

– Ты все сказал, Корыто, не сказал только, где мои обидчики спрятались, и даже такой малости, как зовут Любавина хотя. И разве я не справедлив? Месть есть дело святое на Руси, а домочадцам твоим не повезло: разумные мстители и свидетелей убивают. Разве только стряпуху жалко. Хотя, наверное, она у тебя первая сплетница.

А вот и Анчутка. Озабоченный такой, лучше бы догадался и сделал страшную рожу. Головня разгорелась, что твой факел.

– Готово, хозяин!

– Дай сюда головню, а тестю моему заткни рот. Да чем угодно, хоть онучу с него сними… Так, а теперь приволоки сюда стряпуху.

– Развязать ее?

– Не нужно. Только быстро, не копайся.

Опять, словно наяву, увидел он перед собою песок, что из верхней склянки часов высыпается – мало, мало его осталось… Он опрокинул скамью, подошел к столу, раскрыл, сам не зная зачем, диптих и прочитал на воске: «ХОТЕНЪПРИШЕЛЪЕСТЬМЯУБИ…» И когда успел, хитрец? Поискал глазами на столе писало, не нашел, снял с пояса свое, оборотной стороной, где лопаточка, загладил. Корыто замычал. Хотен яростным мгновенным ударом плашмя по голове отправил его на пол, а на купца опрокинул стол. Потом свалил седалище. Надо еще не забыть выломать в заборе доску – там, с тыла усадьбы… А с головней чего теперь делать?

Тут персиянин, усмехаясь, втолкнул в горницу толстую стряпуху, и стало ясно, что головня еще пригодится. С одного взгляда распознал емец, что молодка глуповата. Такие, с румянцем на всю щеку, не могут быть шибко умными, ибо все, что даровали им боги, на здоровье ушло. Что ж, тогда…

– Зовут как? Я мечник великого князя, мне нужно правду отвечать.

– А зачем мне руки твой иноземец связал?

– А чтобы не отбивалась, как тебя щупать начнем.

– Да ну! А я ногами! А от тебя, кудрявый, и отбиваться не стану. Эй, мужи, а что вы тут делали? Все вверх дном! Хозяину не по нраву будет.

– В салки с твоим хозяином поиграли, – усмехнулся Хотен. – Не будешь правду говорить, станем тебя к огню приводить. Слыхала, небось, как огнем пытают? Видишь головню? Так как тебя зовут?

– Я Потвора. Эй, кудрявец, а ты ведь Хотен, наш нищий зять! Прибран только пышно…

– Сколько у вас было приказчиков в конце зимы, Потвора?

– Трое, боярин. А тебе зачем?

– Как звали их? Отвечай быстро!

– Сахно, Ефимка, Черняк. А за?..

– Тех приказчиков, что в поварне повязаны, как зовут?

– Сахно и Черняк.

– Куда Ефимка уехал? Быстро!

– Во Владимир, что на Суздальщине, боярин. Ой! – и скривила свою толстую румяную щеку, будто у нее зубы заболели. – Хозяин же, тесть твой, не велел никому говорить!

Вздохнул с облегчением Хотен: ведь если бы сия дура не проболталась, пришлось бы пытать сперва Корыто (все же тестем остается, пока его дочка, как-никак венчанная жена, еще в живых), а потом всех домочадцев по очереди – сперва пытать, а потом отдавать Анчутке, чтобы прирезал. Вот ведь какая злоба нахлынула: готов был убить целую кучу домочадцев Корыта, лишь бы никто не узнал о его позоре! И велел бы убить, если бы не попалась на глаза эта дура-стряпуха с ее здоровым румянцем. Ведь отбирать у нее, глупой, жизнь – все едино что ребенка обидеть.