"Спецназ древней Руси". Компиляция. Книги 1-10" (СИ) - Корчевский Юрий Григорьевич - Страница 414

– Тогда уж лучше «Словиша Боянович». Сделай мне приятное – напрасно я, что ли, себе новое имя придумывал!

Дружинники развели костёр на прибрежном песке. Стащили Чурила с коня и поставили перед Хотеном, князем, молодым Неудачей и Прилепой. Сыщик присмотрелся: красавчик то ли до конца не протрезвел, то ли придуривается. Добро же!

– Хмырь! – позвал Хотен. – Пусть двое мужей заведут его в воду, а ты станешь сзади. Самострельщика ещё оставь на берегу. А всех остальных уведи подальше, чтобы не слышали тайных речей… Эй, да разденьтесь вы сначала, ребята! Зайти надо по грудь.

Слава Богу, бухточка оказалась глубокой, и Хотену, чтобы при свете костра наблюдать за лицом преступника, не пришлось самому набирать воды в сапоги.

– Так, готово, – удостоверился сыщик.

Спросил небрежно:

– Ты ли Чурил, бывший копейщик князя Святослава Ольговича Рыльского, а до того отрок боярина киевского Добрилы Ягановича?

– А кто дал тебе, старик, право похищать честных людей?

– Хмырь, не в службу, а в дружбу, попроси-ка молодца нырнуть.

Бывший Хотенов оруженосец кивнул и мощной дланью надавил на голову связанного Чурила. Та ушла под воду.

Прилепа схватила супруга за руку:

– Эй, а мы его не утопим?

– Утопим, моя радость. Скажи лучше, что ты нашла у него в берлоге?

– Улики по делу твоей блядки-черноризицы, – прошипела Прилепа ему в ухо. И продолжила уже погромче. – А нашла я две грамотки от некоей Настки, уж не знаю, боярыня она или купчиха. В одной расписывает, как они с Чурилом славно любились. Вот ведь дура какая – сходила на сторону, так помалкивай себе в тряпочку! В другой клянётся, что не сможет больше выплачивать Чур илу по три куны в месяц. Он в Рыльске снова взялся за своё и тем себя выдал, Хотенушко.

– Боюсь, если не признается, дело об убийстве Добрилы Ягановича так и не разъяснится… Довольно, Хмырь!

Голова Чурила показалась на поверхности. Пока преступник приходил в себя, Хотен думал о том, до чего же по-дурацки проводят они с Прилепой свою первую законную брачную ночь. Впрочем, если побыстрее разобраться с сим любострастным Чурилом, можно будет и стать, подальше отсюда, на ночлег…

– Да, я Чурил… О котором ты спрашивал… – выдавил из себя пленник, отдышавшись.

– Теперь расскажи подробно об Игоревом походе. Всё, что видел и слышал, – с выступления из Рыльска и до твоего бегства с поля последнего сражения.

– Отроки часто бегут, спасая свои жизни, а чёрные клобуки – почти всегда, если дело сразу не заладится, но что-то я не слыхал, чтобы за такой побег судили…

– Эй, Хмырь!

Снова всплеск. Хмырь говорит раздумчиво:

– Вот держу пакостника под водою, а вдруг его сейчас Речной хозяин утащит? А спрос с меня.

– Не бойся, водяной только девок-купальщиц ворует, – заметила Прилепа. – И живой ещё ни одну не отпускал… Слушайте, а он там не задохнётся?

– А я тебе, боярин, верю, – ни к селу ни к городу вдруг заявил Хмырь. – Знаю, что ты не станешь пытать невиновного. Отпускать?

С большим шумом выскочил из воды пленник – будто парень, что поднырнул к купающимся девкам, дабы испугать. Теперь он уже дольше приходил в себя. Наконец-то…

– Со мною следует говорить, называя меня боярином. Это раз, – Хотен кряхтя и с треском в коленках поднялся с крутого бережка, подошёл к самой кромке воды, и Семь принялась лизать его сапоги. Сказал уже потише. – С чего ты взял, что тебя судят за бегство? То, что расскажешь, нужно мне для суда над другим человеком. Ты свидетель, Чурил. Это два.

Несколько успокоившись и поняв, как ему казалось, что от него требуется, Чурил принялся весьма толково рассказывать о походе, рисуя князей, а в первую очередь, молодых, Святослава Ольговича (его он именовал только матерно) и Владимира Игоревича, самыми черными красками. При этом Всеволода Святославовича он назвал тупым рубакой, а предводителя, Игоря Святославовича, – бездарным неудачником. И так выпукло показал ошибочность распоряжений князя Игоря, что сыщику невольно подумалось: если бы сей Чурил был там главным, страшного несчастья удалось бы избежать. Покосился Хотен на Севку-князька, присевшего на пригорок рядом с Прилепой, – тот слушал, раскрыв рот.

– Значит, ты не видел, как князь Игорь Святославович пытался заворотить бегущих?

– Нет, боярин, не видел я, потому что сам бежал, трудился. Не до дружка мне было, а до своего брюшка. Но если он действительно поступил так, как о том рассказывают, значит, хотел пораньше сдаться в плен. Князь Игорь дурак, если боялся плена, – ведь на поле был его приятель Кончак.

– Ты доволен ли повестью, э-э-э, Словиша Боянович?

Князь кивнул, однако остался на месте.

– Словиша Боянович!

Князь кивнул снова, поднялся и ушёл.

– Радость моя, и ты уходи.

Исчезла Прилепа. Хотен повернулся, не вставая, к молодому Неудаче.

– Согласен ли ты с тем, что мой друг Хмырь услышит обо всем, что будет сказано?

– Нет, боярин, не согласен я. У нас такого уговору не было.

– Тогда раздевайся. Оставь только меч на себе. Васко-самострельщик! Возьми преступника на прицел. А ты, Хмырь, вылезай, друг, из воды, спасибо тебе за службу.

Голый Хмырь вылез на прибрежный песок, гоня перед собою волну не смытых речной водой походных запахов. Собрал в две охапки свое барахло, взял под мышки и заявил негромко:

– Хватит с меня и того, что услышал. В какой грязи мы барахтаемся, боярин! Я всегда старался держаться подальше от княжеских и боярских тайн. Из отроков незнайке не выбиться, зато остатки совести незнайка сохранит.

– Ты прав, друг. Я тебя прошу об одном: отведи и Васка-самострельщика подальше. Но так, чтобы он по-прежнему видел Чурила.

Тем временем молодой Неудача Добрилович, щуплый и белокожий, как ощипанный цыплёнок, и по белой, светящейся в темноте коже опоясанный чёрным длинным мечом, вошел, поойкивая, в воду и занял место Хмыря.

– Я не понимаю! – вдруг визгливо закричал пленник. – Я рассказал тебе о том, что знал и что понял! Не ведаю я никаких других княжеских тайн!

– Зато боярские тайны тебе зело любопытны. Ты ведь для того убил боярина своего Добрилу Ягановича, чтобы не помешал тебе тянуть куны с его бывшей полюбовницы? Рассказать тебе, как ты исхитрился его добить?

И Хотен рассказал, не обращая внимания на протестующие возгласы убийцы.

– Враньё! Я потребую суда у великого князя! Тебе никогда не доказать!

Тогда Хотен, привирая без зазрения совести, поведал о двух синяках, найденных им на груди мёртвого боярина и о смертной ране на его горле, о том, что якобы сохранилась грамотка, переброшенная Чурилом на стреле в монастырь, а его руку легко определить. О том, что любой судья поверит, что он вымогал куны с игуменьи, увидев грамотки от Настки из Рыльска.

– Это не я! – закричал тогда обвиняемый. – Это Узелок, оруженосец Добрилы, придумал, как разжиться кунами! Это Узелок вёл с пира пьяного Добрилу, и тот вдруг проговорился, что сын у него вправде выблядок, а мать его черница… Я только подражал ему в Рыльске.

– А ведь ты сейчас признался, Чурил. Узелок никак не мог убить боярина Добрилу, потому что ранен был ещё до того, как ты поехал с ним в гонцах. Это ты убил его – не потому ли, что увёл у тебя девку?

Лицо красавчика исказилось, он завопил:

– Как бы не так! Что мне в той девке? Девок в Киеве будто грязи, я с любой мог переспать, всех бодал, каких хотел. И ту игуменью, мать выблядка, что у меня за спиной прячется, тоже бодал, и Настку, и всех жёнок, каких хотел. Тут рядом с тобою сидела сучка, которую ты и в поход с собою таскаешь, так вот: оставь меня с нею наедине на четверть часа – и твоя сучка от меня отстать уж не захочет…

Тут, словно бы бесстыжие речи красавчика сопровождая, донеслись из темноты гусельные перезвоны. Обвиняемый замолчал, все замерли, слушая. Когда же смолк звон струн, Хотен промолвил удивлённо:

– Что ж это было?

– Цареградский наигрыш, а больше похоже на ерусалимский стих, – буркнул Чурил. И снова заорал. – Дабодал я тебя и всех твоих сучек с тобою!