"Спецназ древней Руси". Компиляция. Книги 1-10" (СИ) - Корчевский Юрий Григорьевич - Страница 571

Если епископ Дионисий следовал в Константинополь через Суздаль, Нижний, по Волге до Сарай-Берке, а оттуда по Дону в Черное море, то Митяй в сопровождении архимандрита московского Петровского монастыря Ионы, архимандрита переяславского Успенского Горицкого монастыря Пимена, боярина Юрия Васильевича Кочевина и иных церковных чинов отправился путем коротким, через Рязань.

Выйдя к Дону, священнослужители наткнулись на татарский разъезд, были окружены и препровождены в кочующую ставку Махмуд-Булака. К хану Митяй не попал, но в шатер беклярибека Мамая доставили и без его просьбы. Ставленник князя московского быстро сообразил, кто в ставке главный, и потому растекся патокой словесами, восхваляя и превознося Мамая. К месту пришлись и деньги, собранные на дорогу. Почти половину серебра оставил Митяй в полевой ставке, но покидал ее, имея на руках ярлык, подтверждающий привилегии, полученные митрополитом Алексием от хана Бердибека.

Ханский ярлык позволил беспрепятственно пройти через ордынские земли к приморскому городу Кафы[48], где посольство Русской Церкви наняло турецкий корабль.

Митяй уже представлял, как он вернется, возвышенный и облеченный властью, и все склонят головы перед его величием, как он расправится со своими врагами и недоброжелателями, но мечтам не суждено было сбыться. Внешне пышущий здоровьем и силой Митяй слег. Думали, что так на него подействовала морская качка, но у входа в пролив Босфор он лишился сознания и вскоре умер. Нужно было поворачивать назад, но архимандриты решили по-своему. Прибыв в Галату, без лишних церемоний похоронили Митяя и стали решать: кому из архимандритов представляться патриарху Нилу. Горячие споры дошли до поножовщины. В конечном счете «победил» Пимен горецкий. Его противник, потерпев поражение, пригрозил, что он доложит патриарху о подлоге, совершенном Пименом. Дело в том, что Дмитрий московский, провожая Митяя в Константинополь, дал ему запасную, чистую грамоту с печатью. В эту грамоту-представление и вписали нечестным образом имя архимандрита Пимена. Якобы Дмитрий московский писал: «…Посылая к вам архимандрита Пимена, молю: да удостойте его быть митрополитом Российским, ибо лучшего не знаю». Боярин Юрий Васильевич, дабы обезопасить предприятие от ненужных хлопот, взял в железа архимандрита Петровского монастыря Иоанна и его единомышленников.

Но обмануть патриарха и Синод было делом не простым. В Константинополе доподлинно знали, что митрополитом на Москве вместо Алексия стал Митяй, а не Пимен, и что именно Митяй был направлен Дмитрием московским на утверждение в Синод. Знали и то, что Митяй в пути скончался и похоронен в Галате. А кроме того, одновременно с московским посольством в Константинополь прибыл из Киева митрополит Киприан, требовавший соблюдения ранних договоренностей, когда по смерти Алексия он должен был возглавить Русскую Церковь.

Не просто пришлось Пимену, но все решили деньги, и не столько те, что вез с собой Митяй, сколько взятые в долг Пименом у генуэзских купцов в Константинополе.

Священный Константинопольский Софийский Собор принял решение: поставить Пимена митрополитом всея Руси, а Киприана — митрополитом Малой Руси и Литвы. В случае смерти Киприана Пимен становился полновластным хозяином и Киевской, и Владимирской Руси.

Можно было возвращаться в Москву. Одно тревожило: как отнесется к этому назначению великий князь владимирский, князь московский Дмитрий Иванович…

Мамай не находил себе места: его воины, не раз ходившие на Русь, не знавшие поражений, разгромлены, а значит, его планам о взятии под свою руку левобережной Волги не суждено сбыться. Не с кем было идти на Сарай-Берке, на Ас-Тархан… Этого Мамай допустить не мог.

Наскоро собрав войско, вторгся в рязанские пределы. Идти на Москву или Владимир Мамай не решился. А вот Рязанское княжество, обескровленное, не раз ограбленное татарскими нукерами еще представляло интерес. Хан не повел воинов на Рязань. Он направился в Переяславль: захватил и сжег город. Той же участи удостоился и Дубок.

Князь Олег, не оказав сопротивления, скрылся в московских землях.

Жажда крови и наживы была утолена — Мамай вернулся в донские степи, оставив Рязанское княжество обезлюдевшим и запустошенным, и чтобы возродиться, нужны были не годы — десятилетия.

Стены ошельской крепости давались с большим трудом: Ярославу нужно было выбирать — или все силы отдавать возведению каменных стен и башен, или печься о прибывающих в ошельские земли людях, приобщая их к делу, давая земли, строя жилища. Князь выбрал людей. Он понимал, что не стены, даже каменные, в тяжелую годину станут его защитой и опорой, а люди, обязанные ему жильем и хлебом. Об ошельском князе ходили легенды. Поговаривали, что он потомок князя Романа, жившего век тому, — доброго, справедливого, положившего жизнь за свой народ.

Ростислава не возвращалась, в тереме было одиноко и пусто. И судя по тому, что река скоро закроется льдом, ждать жену предстояло до весны.

Как-то в конце ноября дозор привел в Ошел посольство хана Арапши. Посол — князь Барак — уже встречавшийся Ярославу в прошлом году в Булгаре во время его участия в Совете, был приятен лицом, говорлив, в меру скромен. За кубком фряжского вина Барак поведал, что направляется к Мамаю с просьбой, чтобы всесильный беклярибек пропустил через свои земли орду.

— Хану претит короткое лето и длинная зима. Хочется тепла, обильных травами лугов, лесов, богатых зверем…

— …И многолюдных городов, наполненных богатством, — продолжил Ярослав.

— И богатых городов, — согласился посол. — А к тому же очень неспокойно здесь. У меня три жены, два сына и пять дочерей. Я хочу, чтобы они росли в достатке и мире.

— А хочет ли этого Арапша?

— Арапша всего лишь один из ханов. Мы, князья, его сила и власть. Как решим мы, так и будет, — рассмеялся Барак. — К тому же Арапша не наших кровей… Он — монгол, а мы киргизы.

В конце разговора князь Барак уточнил:

— Возвращаться будем, как пришли. Ты через свои земли пропустишь?

— Пропущу, токмо упредите. Мои ордынцы горячи, давно свои сабли не тупили…

— Упрежу, — заверил ханский посол. — Сам впереди орды пойду.

Подготовка отхода орды из Булгарии не укрылась от неусыпного ока ушкуйников. Не прошло и десяти дней, как в Ошеле объявился посланец из Хлынова. Разговор завел издалека, вспоминал поход на Сарай-Берке, сытое и разгульное житье в Костроме и только потом поведал об истинной цели прихода.

— Послали мя братья — хлыновское вече — узнать, как живешь-поживаешь, не забыл ли братства нашего? Ведь ушкуйник — это не на один поход, это — на всю жизнь…

— Не юли! — оборвал повольника Ярослав. — Чего надобно?

— Арапша воевал нижегородское княжество, взял добра немало, да и сам не беден. Негоже ордынца отпускать с добром. Вот атаманы и порешили встретить орду на твоих землях, да и ты, коли что, подмогнешь. А добычу поделим.

— Что, ослабели повольники? Силенок не хватает с Арапшой потягаться? — догадался Ярослав. — Чего замолчал? Прав я или нет?

— Прав, Ярославушка. Как братьев наших в низовье Волги посекли, доселе не оправимся. Лучших воинов потеряли, зброи немало, оружия… Лодии, что с Прокопом были, новгородские бояре да купцы снаряжали. И все в долг. А долги возвращать надобно и возвращать нечем. Добыча-то у басурман осталась. Обеднел Хлынов.

— Вот что: передай-ка ты хлыновскому вече, что на своих землях своевольничать не позволю! Сам на орду Арапши не пойду и вам не дам. Захотят ордынцев воевать, пусть это делают выше или ниже Ошела. Почему? Скажу, ежели поймешь: Ошел — сам по себе… ни с булгарами, ни с татарами, ни с ушкуйниками, ни с русскими… Потому и стои́м. А сто́ит к кому приклониться, бед не оберешься…

— Слова твои передам, пусть вече решает, как поступить. Одно скажу: не дело затеял… Один не выстоишь. Чем богаче будешь, чем крепче станешь, тем больше врагов заимеешь. А крепость, тобой возводимая, хочь и из камня, а все людьми строена… Повольники и покрепче, и повыше стены брали. За стенами не укроешься!