Избранные циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Величко Андрей Феликсович - Страница 859

Однако на этом история не закончилась. За ужином Лена заметила, что император вроде как чем-то расстроен, и поинтересовалась причиной. Сергей начал рассказывать, понемногу увлекся и примерно к полуночи выложил все, что знал об аэродинамике. А знал он не так чтобы совсем мало – во всяком случае, гораздо больше своего среднестатистического ровесника из двадцать первого века. Ведь царь собирался, прижившись на троне и отвоевав у турок Крым, построить параплан, а то и вовсе настоящий планер и летать на нем в окрестностях горы Узун-Сырт в Коктебеле! Когда он там отдыхал, этих парапланеристов на горе было много, но его, к сожалению, туда не пустили.

Так вот, когда император закончил объяснения, его подруга всплеснула руками:

– Питер, ну как же так можно? Человека прямо из захолустной кузницы на перекладных доставили в императорский дворец, опомниться не давши, привели к царю, и ты хочешь, чтобы он сразу пришел в себя? Да он же небось от стеснения ног под собой не чуял! Даже я и то – вспомни – поначалу в твоем присутствии сло́ва молвить не могла.

– Неужели? – удивился Сергей. – Но, даже если это и так, то сейчас ты еще как можешь, и далеко не одно слово.

– Вот именно! Так я же умная, почти как ты, а он – простой кузнец. Даже если он всего и не поймет, что ты ему скажешь, то все равно – у нас что, мастеров совсем девать некуда? И неужели действительно можно построить летающую машину – что же ты мне раньше об этом не говорил? Да мы…

Тут Татищева глянула на часы и резко сменила тему беседы:

– Первый час уже. То-то смотрю, что ты уже пару раз зевок подавлял – может, пойдем спать? А про поперечную остойчивость ты мне завтра расскажешь, а то я пока не понимаю, как тут действует масштабный фактор.

«Вообще-то я тоже, – подумал император, гася керосиновую лампу, – но у меня есть планшет. И там, кажется, про него что-то такое было. Но это действительно завтра, причем не с самого утра, а сейчас найдется и более интересное занятие…»

Вскоре, к удивлению Новицкого, интерес к воздухоплаванию проявил и владыка Феофан. Он уже закончил преподавание Сергею основ православия, но, оставаясь одним из ближайших сподвижников молодого императора, довольно часто удостаивался аудиенции. И вот, значит, на одной из них он заявил:

– Дошло до меня, государь, что вызвал ты из Рязани некоего кузнеца, который там пытался сладить крылья, подобные тем, что летучая мышь имеет, и полететь на них, но не удалось ему сие предприятие. Но не думаешь ли ты, что оное произошло всего лишь из-за недостатка средств? Мол, если кузнецу помочь, то он и полететь сможет. Если так, то это ошибка, в своем развитии могущая дойти до богохульства. Ведь Господь не зря не дал человеку крыльев.

«Интересно, кто ему настучал, – подумал император. – Пусть бабка этим немедля займется, авось и узнает чего любопытного». Но сказал он, разумеется, другое:

– Отвечаю по порядку. Кузнеца я действительно вызвал, но всего лишь на учебу. Пусть сначала хоть по складам читать научится, а уж тогда и буду думать, к чему полезному его приспособить можно. Далее. Если я только собираюсь совершить ошибку, результатом которой может стать богохульство, то вы, владыко, – архиепископ напрягся, – ее давно уже совершили, и по самые уши в том самом богохульстве пребываете. Ведь Господь не дал человеку не только крыльев, но и колес! Которые еще хуже, так как аналогов у сотворенных существ вообще не имеют. И как же у вас смелости-то хватило в карете ездить? Или, коли сейчас зима, в санях? Раз Господь не снабдил человека полозьями, так, по-вашему, теперь надлежит уцепиться за конец хвоста лошади и волочиться за ней на брюхе?

Феофан почувствовал, что, кажется, совершил крупную ошибку, о чем недвусмысленно говорило императорское обращение на «вы». Ведь на самом деле ему было глубоко плевать, что там сделал или собирался сделать тот кузнец, будь он трижды неладен со своими крыльями и дурацким хвостом из перьев. Владыка хотел провести в Рязани кое-какие кадровые перестановки, вот и выбрал подвернувшийся повод. И ведь все говорило о том, что император не проявляет к данной истории никакого особого интереса!

Разумеется, архиепископ и в мыслях не держал всерьез перечить его величеству. В том, что решимости его бывшему ученику не занимать, он убедился на примере судьбы Михаила Голицына. Впрочем, скоро последовали другие, подтвердившие, что идти против молодого императора – это своими руками рыть себе же могилу. Так, например, однажды Георгий, архиепископ Ростовский и Ярославский, неодобрительно высказался о строящемся Нартовском заводе. Феофан сразу начал думать, как бы использовать во благо неосторожное высказывание соперника, но царь его опередил. Тем же вечером полувзвод измайловцев ворвался в покои Георгия, где и обнаружил его в компании обнаженного отрока, причем в весьма недвусмысленной позе, не допускающей двоякого толкования. Император, несмотря на позднее время, немедленно заявил, что это есть злостный подрыв авторитета как духовной, так светской власти, что является тягчайшим преступлением против империи. Утром ошалевший архиепископ был извергнут из сана, а уже в полдень пешком двинулся по Владимирскому тракту – в ссылку.

– Вы сильно рискуете, владыко, причем совершенно зря, – продолжил тем временем молодой царь. – Ваши планы относительно рязанских иерархов мне известны, и я не нахожу в них ничего предосудительного. И если бы я не знал, чем в действительности вызвано внезапно охватившее вас стремление – не побоюсь этого слова – к мракобесию, то мог бы сгоряча отдать несколько приказов, результата исполнения которых вы, скорее всего, не пережили бы. В общем, делайте, что задумали, но, прошу вас, крепко запомните – не нужно пытаться мне что-то внушить путем интриг. Сразу говорите прямо, так будет куда лучше. Не только вам, но и мне тоже – не придется ломать язык обращением на «вы».

На самом деле владыка Феофан был в какой-то мере прав – развитие авиации и воздухоплавания в ближайших планах императора не значилось. То есть он не собирался выделять на него самого дефицитного ресурса – своего времени. И так с Леной приходится общаться по паре часов в сутки! Нет уж, планеры с воздушными шарами подождут. Вот если бы нашелся человек, способный потянуть эту проблему сам, получив минимальные сведения от Сергея, тогда – да. Деньги ему были бы выделены без промедления. Но кузнец Черпак к таким свершениям оказался явно не способен, отчего молодой царь и огорчился. Лена, конечно, потянет и воздушный шар, и планер, но у нее со временем те же трудности, что и у Новицкого, так что ей это поручать нельзя. Во-первых, опять начнет худеть, ведь только-только стала похожа на человека. А во-вторых, ей тогда и на сон-то времени толком не останется, не говоря уж о том, чем они с царем занимались перед сном, а иногда и после. «Нет, – решительно подумал император, – это не наш метод. Пусть подруга продолжает возиться с паровозом, авиацию же придется отложить до лучших времен. Либо до присоединения Крыма, либо до того момента, когда найдется человек, способный взять на себя это дело.

Можно, конечно, во всеуслышание объявить что-то вроде конкурса с хорошим призом, но далеко не факт, что он даст ожидаемые результаты. Зато про секретность тогда лучше сразу забыть, и вполне может получиться так, что под влиянием того конкурса первый воздушный шар, а то и планер будут построены в какой-нибудь Англии или Франции».

Однако внушение, устроенное Феофану молодым императором, не прошло даром. Владыка был не только вице-президентом Святейшего Синода, но и архиепископом Новгородским, и после завершения рязанских дел он решил посетить свою епархию, где бывал не так уж часто. Вскоре из Новгорода пришло письмо, свидетельствующее о том, что затрепанная книжка про авиацию времен детства императора была совершенно права. Первый в мире воздушный шар был создан именно в России! Правда, в описание этого события, как выяснилось из письма, вкралось несколько мелких неточностей.