Итальянская партия - Шоплен Антуан - Страница 18

Все лето я пахал как проклятый. Амандина разбилась в лепешку и нашла подходящую площадку – заброшенный заводской цех на краю района Берси. Место мрачноватое, зато прохладное, мне там хорошо работалось.

День за днем я подгонял, резал, гнул, паял длинные полосы металла, придавая им нужную форму, чтобы собрать фигуру Джордано Бруно и придать ей достойную форму. Устремленную ввысь, исполненную страдания, благородную.

Как только был готов каркас, едва ли не единственный важный элемент, я набил его недолговечной плотью из папье-маше, соломы и вощеной ткани и наспех соорудил одеяние, несколько раз обернув фигуру тканью, похожей по цвету на облачение доминиканца.

Всему этому суждено было сгореть осенью, на глазах у зрителей, в центре Парижа перед мэрией, на месте бывшей Гревской площади. Все, что не истлеет в огне, станет собственно скульптурой. В таком виде она будет стоять на том же месте несколько дней, а затем ее перевезут в Городок науки и индустрии в парке Ла-Виллет. Об этом договорилась Амандина, она не скрывала, что ей есть чем гордиться.

Неделя за неделей я работал на износ, и дело медленно, но неуклонно подходило к финалу. Если можно так сказать. Мысли о Марии не без сопротивления отступили на второй план. Я перестал ощущать ее отсутствие как ножевую рану, пронзившую меня острой болью наутро после ее отъезда. Я тогда рухнул в пучину одиночества и три дня блуждал по Риму, стараясь затуманить мозг разными способами, о которых сохранил лишь смутное воспоминание.

Между тем Мария по-прежнему была где-то совсем близко. Я видел ее то здесь, то там с такой ясностью, что меня это приводило в оторопь.

Мы обменивались сообщениями, нечасто, поскольку она так решила. На мои длинные путаные послания она отвечала с запозданием и, по-моему, слишком коротко. Она читала в интернете новости обо мне, выражала искреннее восхищение моим творчеством, подкрепляя эмоции аргументами. Однако на мои вопросы, которые я переформулировал по нескольку раз, отвечала невнятно, а то и вовсе не отвечала.

Однако по некоторым уклончивым фразам я догадывался, что ее ни разу не высказанное чувство ко мне не исчезло, что оно, скорее всего, еще живо. Подразумевалось, что это очевидный факт и не стоит к этому возвращаться.

Последнее письмо от нее я получил девять дней назад и помнил каждое слово.

Я с нетерпением ждал, когда она появится. Ждал какого-нибудь сигнала, телефонного звонка. Ничего.

Марии не было.

Завеса огня начала опадать, сначала почти неуловимо, едва заметно, потом все более явно, пока костер не превратился в красную раскаленную площадку, над которой уже не поднимались языки пламени. Только слабый ветер сдувал с поверхности и уносил в сторону отдельные струйки уже белого дыма.

На переднем плане на фоне ярко-голубого неба четко вырисовывалась тонкая монументальная фигура Джордано Бруно.

Костер перестал трещать, и ничто не нарушало тишину. Казалось, я слился воедино со всеми этими людьми, в центре которых я находился, и мы вместе неотрывно рассматривали металлический силуэт, словно диковину, попавшую к нам из космоса.

Диковинный вид придавала фигуре воздетая к небу рука, вздымавшаяся над свитыми из железных полос торсом, шеей и головой, составлявшими единое целое.

Поднятая рука словно была призывом восхититься поэзий, многообразием и бесконечностью мира. Многих миров. Миллиардов солнц.

Поднятая рука приказывала бороться. С глупостью, с кабалой догм, произволом слепой власти.

Я невольно поднялся на ноги, как будто собирался подойти поближе, и мне показалось, что многие из тех, кто сидел в креслах, тоже встали.

Пока я неотрывно смотрел повлажневшими глазами на эту руку, бросавшую вызов небесам, раздались первые аплодисменты. Сначала робкие, потом все более громкие, порой сопровождавшиеся звонкими криками “браво!”. Но даже когда они стали оглушительными, меня не оставляло чувство, будто я по-прежнему нахожусь в отдалении, на удобном для меня расстоянии. Мне было трудно отвести взгляд от верхней точки руки Бруно.

Восторг и борьба. Разве нужно что-то еще?

Я спиной почувствовал чье-то присутствие.

Еще до того, как ощутил долгое легкое прикосновение.

Внезапно рука Джордано Бруно указала на нечто другое. Я продолжал смотреть на нее, больше не пытаясь оторваться.

К моей спине ласково прижалась щека.

– Очевидно, возникла гипотеза, – пробормотал я, не оборачиваясь, с бешено забившимся сердцем.

Прошло несколько секунд, прежде чем голос Марии подтвердил верность моей догадки:

– Одна из множества возможных. Не так ли, Гаспар?