Итальянская партия - Шоплен Антуан - Страница 7

– Да, я это люблю.

– Вы художник?

– Я создаю разные вещи.

– И какие же? – спросила она.

– Маленькие. И другие, побольше. Такие, которых сразу и не заметишь, и такие, мимо которых не пройдешь.

– Мимо которых не пройдете, – поправила она.

– Да, конечно, не пройдете. Однако это всего лишь фигура речи.

– Мне легче представить вас рядом с маленькими вещами, – заявила она.

– Есть и такие, о которых я затрудняюсь сказать, большие они или маленькие.

– Например?

Я на секунду засомневался, перед тем как рассказать ей о “Все еще жив”.

Судя по всему, ее заинтересовала моя история. Мало-помалу она замедлила шаг, потом остановилась напротив меня, глядя мне в глаза и часто моргая от яркого света, отраженного водами Тибра. Наконец я описал ей последний вернисаж, потом мы долго молчали.

– И вы думаете, что этот маленький народец в конце концов совсем исчезнет? – спросила она.

– Ну да, – ответил я. – Тому есть причины.

– Тем не менее прошло десять лет, а они все еще держатся. Я правильно поняла?

– Согласен. Я поначалу даже не мог такого вообразить, – сознался я, потом спросил: – А вы как думаете, это маленькая вещь или большая?

Она стояла лицом к западу, но продолжала смотреть мне в глаза, хотя ей было трудно.

– Это нечто живое, – наконец произнесла она. – А потому большое. Вам так не кажется?

– Я не знаю.

Мы еще немного молча полюбовались Тибром.

– Во всяком случае, я делал и другие вещи, о которых судить гораздо проще.

– Типа?

– Например, одну штуку под названием “Вольное, но правдоподобное доказательство теоремы Ферма”.

– Что-что?

Я повторил название работы.

– Это вам ни о чем не говорит?

Она недовольно поморщилась.

Я подобрал с земли горсть камешков и стал подбрасывать их на ладони, рассказывая о математике Пьере Ферма, о его теореме, доказанной только в 1994 году, через триста лет с лишним после того, как он ее сформулировал.

– Представляете? – воскликнул я.

– Нет, – отозвалась она ворчливым тоном.

– По сути, это была довольно простая гипотеза, – продолжал я. – Теперь, когда появилось доказательство, она, разумеется, превратилась в теорему. Простую, но в то же время изящную. Почти как вы. Ну, в смысле изящества.

– У меня такое чувство, что мне не избежать вашей теоремы, – вздохнула она.

– Она гласит следующее – ни больше ни меньше: не существует таких натуральных чисел x, y, z, для которых xn + yn = zn, если n – это целое положительное число больше 2.

Напрасно я высматривал хоть искру восторга у нее на лице.

– Как-то так, – промямлил я.

Она взяла меня под руку, и мы отправились дальше.

– Музыка еще ничего, но вот слова… – произнесла она, и я понял, что она говорит о теореме.

– Во всяком случае, я предложил свое доказательство, отчасти ради смеха.

– Подобные вещи вас смешат?

– Иногда, – сказал я. – Мое доказательство, конечно, выдуманное. Но в нем есть хитрый подвох, так что оно кажется настоящим.

– Оттого вы его так и назвали.

– Именно.

– А почему вы со мной об этом заговорили?

– Потому что мы говорили о размерах.

– И что же было дальше?

– Рукопись моего доказательства была напечатана на полосе брезента размером тридцать на десять метров. Она провисела полгода на фасаде одного из зданий Академии наук в Санкт-Петербурге. В то время здание ремонтировали, и мое творение прожило недолго, лишь пока велись работы. В любом случае это была самая большая вещь, какую я когда-либо делал. Поэтому я вам об этом и рассказываю.

– Ааа, – протянула Мария, глядя прямо перед собой.

Она поднялась вверх у моста Мадзини. Я следовал за ней, и мы дошли до середины моста. Она на секунду облокотилась о парапет и повернула голову к югу. Я подошел поближе, и моя нога коснулась ее бедра.

– Ваша главная профессия – математика? – спросила она.

– Ой, нет. Я просто ее изучал, и все. Правда, довольно долго.

– Значит, на самом деле вы художник.

– Одно другому не мешает. Математика не так далека от искусства. В этом легко убедиться.

Она улыбнулась и указала на пару уток-крякв, которые плавали друг за другом, выписывая на воде совершенно одинаковые кривые.

– Как жаль, – произнес я.

– Чего же вам жаль? – осведомилась она, все так же следя за утками.

– Что это доказательство ничего для вас не значит, ни капельки.

Она рассмеялась, не поворачиваясь ко мне. Ее бедро чуть сильнее прижалось к моей ноге.

– Если бы я упала в воду, – заговорила она после долгого молчания, – вы прыгнули бы меня спасать?

Вопрос, естественно, меня удивил. Я секунду подумал, наблюдая, как задиристо плещется река.

– Дело в том, что я толком не умею плавать, – признался я. – К тому же я помню, что сказал мне несколько лет назад один матрос-спасатель. Он предупредил, что не так-то просто вытащить из воды на берег тонущего человека. И что нередко дело кончается не одним, а двумя утопленниками.

– Значит, вы не прыгнули бы?

– Не знаю.

Повисла пауза.

– Возможно, если бы между нами было что-то еще, хоть самая малость, тогда я точно прыгнул бы. Не то чтобы совсем ничего не было, нет. Между нами, я хочу сказать. Но если бы было что-то еще, пусть даже крошечное, тогда я решился бы прыгнуть.

– Что это может быть? – спросила она.

– Не знаю. Возможно, какой-нибудь пустяк. Не могу объяснить. Что-то, что тронуло бы меня.

Она с улыбкой покачала головой. И выпрямилась:

– А теперь мне пора возвращаться.

– Ну что же, – пробормотал я.

Она секунду рассматривала меня.

– Я уж точно предпочту, чтобы вы ушли, а не бросились в воду, – заявил я. – Но если бы выбор был за мной, меня не устроил бы ни один из вариантов.

Она сделала несколько шагов, направляясь на запад. Я шел с ней в ногу, примерно в метре позади нее.

– А куда вы возвращаетесь? – спросил я.

Она сказала, что снимает номер неподалеку, в гостинице в Трастевере.

– Это не там, где Кампо-деи-Фьори, – уточнила она.

Я замедлил шаг. Она сделала еще шаг или два, потом повернулась ко мне, продолжая идти задом наперед в том же направлении.

– Если хотите, мы можем встретиться позже, – проговорила она.

– Мне бы очень этого хотелось, – отозвался я.

– Например, в девять часов. На площади Сант-Эджидио.

– Площадь Сант-Эджидио, – повторил я тихо, глядя ей вслед.

Вернувшись в отель “Соле Рома”, я не сразу поднялся в номер, а отправился в малую гостиную и сел за компьютер, находившийся в свободном доступе.

Я стал искать в интернете информацию о Джордано Бруно. Читал все подряд, без разбора, но поначалу у меня перед глазами стояло только лицо Марии. Запах ее духов еще долго обволакивал меня, хотя от него сохранилось лишь воспоминание.

Когда я спустя всего лишь час поднимался к себе на третий этаж по лестнице с красным ковровым покрытием, моими мыслями полностью завладел Бруно.

Его доминиканское воспитание, его энтузиазм, его неутолимое любопытство. Его увлечение магией и герметизмом. Его искусство памяти[3]. Его представления о космологии. Множественность его миров, его знания. Его поэзия. Недоверие к догмам, из-за которого ему пришлось покинуть орден. Бесконечные скитания по Европе, где ему не позволяли преподавать ни в одном университете. Его смелость. Все это. Процесс над ним длился восемь лет и закончился казнью на костре.

И его произведения, конечно. Начиная с их названий. “О бесконечности, вселенной и мирах”. “Изгнание торжествующего зверя”. “О героическом энтузиазме”.

Я развернул клочок бумаги, который сжимал в ладони, и стал читать записанные строки: